— А, будь тебе пусто! Как подкрался! Бог подаст! Проходи, проходи, что ли! — сказал он, обращаясь к нищему, высокому, кривоглазому парню в мокрых и грязных лохмотьях.
— Подай святую Христову милостыню! — продолжал приставать нищий, нахально поглядывая на старика торговца.
— Не дам я тебе ничего. Ты теперь повадился уж и по три раза на день ходить! Отваливай!..
— Дай хоть ты, богатей! — еще нахальнее обратился попрошайка к купчине.
— Чай, слышал нашу отповедь? — с досадою сказал Нил Прокофьич.
— Ну, ладно, голубчики! Ужо меня вспомянете и станете давать, да не возьму! — огрызнулся нищий, от ходя от лавки Захара Евлампыча.
— Да, вот поди ж ты! — заворчал старый торговец. — Не дал ему, так он еще грозится. А тоже Христовым именем просит!..
— Такие-то, зауряд, днем христарадничают, а ночью с кистенем под мостами лежат! — заметил сосед-суконщик, худощавый старик с длинной седой бородой.
Как раз в это время к тем же лавкам подошло еще человек восемь нищих, впереди них шел старик весьма почтенной наружности. Они были одеты в плохую, но в целую и чистую одежду. В их числе двое были молодые, рослые и красивые ребята. Подойдя к лавкам, они остановились молча, сняли шапки и стали кланяться купцам. Дождь поливал обильно и кудрявые головы молодых ребят, и седую голову старика. Все купцы, как только завидели их, переполошились.
— Вот этим, — заговорил Захар Евлампыч, — не грех подать. Это романовские бывшие холопы — сироты теперь бесприютные.