— Ты очень любишь… музыку? — спрашивал иногда Михаэль у сестры, когда Адольф под окном садился на коня и кивал им головою, съезжая со двора.
— Ах, да! Я очень, очень люблю… музыку, — отвечала сестра брату.
— Музыку, с Адольфом? — продолжал допрашивать брат, лукаво прищурив глаза.
— Ну, да, с Адольфом!.. Я ни с кем больше не пою.
— Еще бы! У вас так согласно, хорошо выходить… И я уверен, что если бы вас теснее соединить…
Лизхен краснела, зажимала уши и убегала к себе в комнату.
Но все же, в один прекрасный день, достав какой-то очень трогательный хорал, Адольф Гутменш не вытерпел и сказал доктору Даниэлю:
— Папа фон-Хаден, мне бы надо поговорить с вами об одном дельце…
— Что ж? Пойдем ко мне, Адольф?
И ушли и даже заперлись на ключ, и ни брат ни сестра не слыхали, о чем они там разговаривали; но Михаэль чему-то все улыбался, посматривая на Лизхен, а Лизхен, красная, как маков цвет, все старалась не смотреть на брата.