— Иди с нами играть.
Он ничего на это не ответил, даже с места не двинулся. Они опять ему говорят:
— Ты чего не идешь? Может, денег у тебя нет? Дадим тебе денег.
А он как лежал, так и лежит. Рассердились господа, что он их не слушается, стянули его с постели, взяли за руки, за ноги и давай раскачивать. Чует он, конец ему приходит. Но тут пробило полночь, и все они пропали.
Утром пришли принцессы, спросили, как ночью было. Оп рассказал, что с ним делали, — очень, мол, худо было.
Стали принцессы допытываться, не отозвался ли он хоть словечком, не пошелохнулся ли. Он ответил, что нет. Они его очень похвалили.
На другую ночь опять явились те самые господа и опять зовут его играть, как и в первый раз. Он молчит, не идет к ним. Они чуют, что их время кончается, полночь на исходе, стащили его с постели и разорвали на куски. А сами исчезли.
Утром пришли принцессы, сложили его по порядку, намазали мазями. Он тотчас ожил и стал таким, каким был прежде. Спросили они его, не обмолвился ли он хоть словом, не пошелохнулся ли. Он ответил, что нет. На это они ему сказали:
— Если ты и в третью ночь не обмолвишься ни словом, не пошелохнешься, все будет хорошо.
И на третью ночь опять явились три господина. Карт они уже не принесли — все равно он с ними не играет, — а принесли фонарь и виселицу. Долго они виселицу ту ладили, тащили его к ней не спеша, надеялись, что он закричит со страху. Он, и правда, чуть было не крикнул — страх-то ведь какой! Но все-таки удержался, смолчал. Едва пробило полночь, как их и след простыл. И остался он жив-здоров.