Странная судьба Данилы. Доучилищная жизнь не приготовила его к школьным порядкам. Родился он в приволжской деревне. Отец его Иван Иванов владел небольшим пространством земли, которую сам возделывал, был у него и неводок, а мать, Татьяна Карповна, ткала знатные полотна, вязала вареги, копила творог. Кроме того, Иванов учил детей грамоте, был мастер резать из меди, кипариса, кедра и певга — крестики, четки, печати, ложки, уховертки и другие мелкие вещи. Вследствие всего этого семья жила не богато, но и не бедно. Воспитание Данила получил деревенское. В быту других детей жизнь взрослого резко отличается от жизни дитяти, там возрасты менее соприкасаются в занятиях, дети не выходят из сферы игрушек и учебников и начинают жить полною жизнию только по выходе из школы; но в таком семействе, каково у Иванова, дитя живет вполне и до училища. Он работник в доме, помощник в трудах, участвует в хозяйственных интересах семьи, у него нет детской, нет гувернера, он рано бросает помочи. Так, Данила водит лошадь на водопой, помогает отцу и в саду, и в огороде, и в рыбных промыслах, он нянчит маленького брата, Все это развивает в нем самостоятельность и практичность. Потом, другая сторона, воспитание не стесняет свободы Данилы. Он, не спрашиваясь, уходит в лес, на Волгу, в соседнюю деревню, и родители не боятся, что их сын заблудится или потонет. Данила любил бродячую жизнь; он исходил все окрестности. Он учился не столько из книги, сколько из жизни и природы. Особенно он любил Волгу, ездил в свободное время вверх и вниз в легком челноке, заправлял в камыши и, спустив с длинных удовищ лесы, замрет в ожидании, скоро ли поплавок нырнет в воду. А потянутся по Волге суда, каких он ни увидит людей и товаров, каких ни наслушается песней! Любил он и лес, выходит все места, где растут дикие яблони, лучшие ягоды, орехи и грибы; прислушивался к голосам птиц, знал всех их по имени, заслушивался по ночам соловья, его детский крик спугивал рябчиков, тетерей, он видывал, как с полей поднимались стада гусиные и целые полки лебедей. Данила был мастер отыскивать диких пчел, а иногда стоял по часу над муравейником, наблюдал хлопоты и работы насекомых, их походы и битвы, управление, порядки и нравы. Чего, бывало, в один день Данила ни заметит на воде и в лесу! Не выезжая из деревни, он знал более всякого городского мальчика. Отец научил его только читать да писать, да и это обучение совершалось понемногу и незаметно, в продолжение трех лет. Все познания он черпал из семейной, мирной, деревенской жизни и из приволжской природы. Легко ему прожилось двенадцать лет, на тринадцатом году отвезли его в училище.
И вот после свежей, деревенской, более или менее разумной жизни Данила перешел к жизни школьных затей и долбни. Затеи сначала ему нравились, но потом страстно опротивели. Начала душить его школьная атмосфера. Он был в том переходном состоянии, когда человек, будучи перенесен к новым порядкам, к иной жизни, вникает во все подробности ее, она занимательна на первых порах; но вот, изучив ее, Данила увидел, что в новой жизни ничего нет доучилищного; тогда-то наступает тоска, беспокойство и скука и страх за свое счастие. Данила как будто вырос, похудел, руки его в чесотке. Oн изобретает исходы из своего положения и не может изобрееть. Представлялось ему и бегство из училища, и желание напакостить так, чтобы выгнали его вон, намеревался иногда просить отца, чтобы взял его домой. Хотелось ему полей и лесов, и воды, и семейной жизни, и никак он не мог понять, зачем эта школьная жизнь, лишенная всякого смысла. Нечего говорить, что переходное время минет, и в нем рано или поздно совершится новый характер и выработается один из училищных типов; но всякая коренная перемена в жизни, круто поворачивающая на новую дорогу, дается человеку с болью. Оттого-то Данила Иванов и смотрит так угрюмо на мир божий. Но... минет переходное время, и выйдет же что-нибудь из Данилы. Что выйдет? Да кто же это знает?