— Папа, позвольте мне править.
Обросимов уступил дочери руль. Она довольно верно повела лодку. Когда доехали до деревни, где жила Леночка, она просила остановиться. Высадили ее на берег, простились и отправились дальше. Немного погодя Лизавета Аркадьевна сказала:
— Кисейная девушка!
— Лиза! — начал с упреком отец…
— Да что, папа! — перебила Лизавета Аркадьевна. — Ведь жалко смотреть на подобных девушек — поразительная неразвитость и пустота!.. Читали они Марлинского[1],— пожалуй, и Пушкина читали; поют: «Всех цветочков боле розу я любила» да «Стонет сизый голубочек»[2]; вечно мечтают, вечно играют… Ничто не оставит у них глубоких следов, потому что они неспособны к сильному чувству. Красивы они, но не очень; нельзя сказать, чтобы они были очень глупы… непременно с родимым пятнышком на плече или на шейке… легкие, бойкие девушки, любят сантиментальничать, нарочно картавить, хохотать и кушать гостинцы… И сколько у нас этих бедных, кисейных созданий!..
— Ты Леночку не знаешь, — сказал отец, — оттого и говоришь так. Она девица очень добрая.
— Добрая? — ответила дочь с досадою. — Знаю, очень хорошо я это знаю. Они все у нас добренькие: всегда спасут муху из паутины и раздавят паука…
— Я тебе советую познакомиться с нею покороче; тогда ты ее полюбишь…
— Я ее и теперь люблю, папаша, разумеется, как можно ее любить… как птичку… цветок… как хорошенький узор… не больше… Она не способна отвечать на привязанность глубокую, на страсть сильную…
— Держи от берега дальше, Лиза: там очень мелко.