— Он после поездки в город как в воду опущенный.
— Да; что-то странное с ним делается; никогда я не видал его таким… даже похудел…
— Нет ли у него каких неприятностей?
— Должно быть, есть. Стоит вчера у окна мрачный такой: «Ах, говорит, черти, черти!», потом махнул рукой и задумался. Я изумился, потому что никогда не слыхал от него таких выражений.
— Ты бы, мой друг, поговорил с ним. Бог знает что с бедным делается. Может быть, надо помочь чем-нибудь.
— Ох ты, моя добрая!.. всегда одинакова, — отвечал Обросимов. — Хорошо, я поговорю…
В тот же день Аркадий Иваныч зашел к Молотову и пошел прямо к цели.
— Извините, Егор Иваныч, — сказал он, — мою нескромность. Уверяю вас, что одно только искреннейшее участие руководит мною в настоящем случае. Я заметил, что вы в последнее время сам не свой. У вас есть какое-то горе…
— Вы заметили… нет… что же… ничего не случилось…
Егор Иваныч отвечал с трудом, с замешательством. Он невольно закрыл рукою только что конченное письмо, в котором относился о помещике не очень лестно. Такое движение Обросимов принял за желание скрыться от него. Он понимал, что глубокая печаль не всегда откровенна, что человек не сразу покажет душевную рану, что простое любопытство раздражает ее, и касаться раны может только любящая рука. Поэтому он деликатно и ласково сказал: