Камчатка внимательно насторожила уши.
– Теперь по Руси множество шляется заштатных дьячков, пономарей, церковных и консисторских служек, выгнанных послушников, исключенных воспитанников, – знаете ли, что хочет сделать с ними начальство? – оно хочет верстать их в солдаты.
– Простите! – говорил Иванов, думая с тоскою: «боже мой, скоро ли же сечь-то начнут?.. проклятый Краснов!.. всю душу вытянул».
– Я слышал за верное, что скоро набор, рекрутчина. Ожидайте беды…
Мы имели случай в первом очерке заметить, что не раз проносилась грозная весть о верстании в солдаты всех безместных исключенных. Теперь прибавим, что такой проект начальство действительно не раз хотело осуществить, но в духовенстве всегда в этом случае подымался ропот; оно и понятно: многие сильные мира были или сами дети причетников, или имели причетниками своих детей и других родственников. Однако тем не менее грозная весть о солдатчине часто заставляла трепетать бурсаков.
Павел Федорыч пользовался этим обстоятельством с полным успехом.
– Как же тебя простить, – говорит он Иванову, – неужели тебе хочется под красную шапку?
– Я буду учиться.
– Как же ты давеча говорил, что не можешь учиться?
Скверно на душе Иванова, потому что учитель доводит его до того, что он сам сознается: