Ефима находили спящим под койкой, никак не мог он привыкнуть к простыне и одеялу, к тому, чтобы ложиться в одном белье. Куда приятней, завернувшись в малицу, растянуться на полу. Не мог он бросить тундровой привычки плевать куда попало. В тундре — куда ни плюнь, все к месту. И пища не нравилась: скотское мясо навозом воняет. Ефим напрасно доказывал, что «корова — глупая животина, что она на своем дерьме спит, а олень, он завсегда на свежем воздухе и в чистоте».
Особенно трудно давалось учение. Учили многому, а голова непривычна и дальнозоркие, как у всех ненцев, глаза быстро уставали за книгой. Однажды видели, как Ефим, занимаясь в комнате общежития, вдруг вскочил и начал биться головою в стену, так своей голове угрожая: — «Я тебя заставлю учить науку. Не хочешь понимать, так вот тебе!»
Суматошная городская жизнь до того опротивела, что становилось невмоготу. Никому не сказавшись, он убегал в лес и по несколько суток жил под елью.
Способен к ученью Ефим Лабазов, но как тяжел прыжок от каменного века в марксову диалектику!
Но прошло два года, и в умении диалектически мыслить, в классовой ориентировке, даже в технических знаниях Лабазову ныне может позавидовать не один русский комсомолец.
Но не всегда Ефимы Лабазовы встречают к себе внимательное отношение в наших советских учреждениях. Они — люди непосредственной впечатлительности — воспринимают бездушие болезненно.
Когда в эту осень мы, наконец, выбрались из тундры, то в Архангельске Лабазов и Хатанзейский задержались, чтобы сделать информацию о коллективизации тундры. Еще в Юшаре, а затем в пути по океану они заметно волновались. Животноводсоюз поручал им вести агитацию и организацию колхозов. Союз перед отправкой говорил, что в тундре все подготовлено, нужно только колхозы оформить. А на деле оказалось иное. Как раз подготовка-то и слаба, даже не все бедняки-ненцы усваивают выгоды коллективного оленеводства. Ребята нервничали: что они скажут в городе? Как их встретят?
Это — первое служебное задание, и понятно их ознобное состояние перед дверьми Животноводсоюза. Они несколько раз поднимались на второй этаж, не решаясь войти.
На третий день пребывания в Архангельске мы повстречались на улице. Оба шли понурые, как убитые горем.
— Что ж теперь делать? Вот строго обходятся! — заявили они мне, обрадовавшись встрече со знакомым человеком.