На заводе провел он несколько лет; пристав возненавидел его, называл святошею и возлагал самые тяжелые на него работы. Протрудившись весь день, Даниил ночь стоял на молитве, и днем, когда назначен был отдых, удалялся на молитву, стараясь, чтобы его не видали. Пристав, издаваясь над ним, говорил: "Ну-ка, святоша, спасайся в каторге!" Хлеб и вода составляли единственную пищу Даниила. Раз зимою пристав посадил раздетого его на крышу дома и велел поливать водою, крича: "Спасайся — ты святой!"
Тяжкою болезнью был наказан пристав за гонение подвижника, и повинился пред ним, и просил помолиться о своем исцелении. Бог внял молитве Даниила за его гонителя. Убежденный в том, что Даниил избранный раб Божий и желая обеспечить ему возможность служить одному Богу, пристав донес губернатору, что Даниил Делие неспособен к работе, и потому отпускается на вольное пропитание.
Получив свободу, Даниил водворился в городе Ачинске: сперва в маленькой келлии, потом во дворе одного купца, где тоже устроил себе маленькую келлию. Жестокое житие избрал себе тут Даниил — он пребывал в постоянном тяжком труде, в телесном озлоблении и непрестанной молитве. Без трепета нельзя вспомнить особенно о последних годах жизни Даниила, которые провел он в деревне Зерцалах (в 17 в. от Ачинска) у одного крестьянина.
Тут его келлия была в размер гроба, так что приходящие с ужасом взирали на подвиг великого труженика. Платье свое держал он в сенях, так как одетый не мог он поместиться в этом гробе. Окно было размером в медный гривенник; по целой неделе оставался он в этом заключении, без света, в молитве; иногда в сенях занимался он рукоделием, но за изделия свои не брал денег, только хлеба для пропитания. По ночам выходил он тайно на работу: возделывал землю чужих огородов, жал и косил на полях у бедных.
Деньгами подавать он не мог, потому что их у него никогда не было. О милостыне говорил: "Лучше подавать, нежели принимать; а ежели нечего подавать — Бог и не потребует. Нищета Бога ради — лучше милостыни, а милость может оказать и неимущий: помоги бедному поработать, утешь его словом, помолись о нем Богу, — вот и чрез сие можно оказать любовь ближнему".
Пища, которую принимал он лишь к вечеру, и то не всякий день, — состояла из воды, хлеба или картофеля, который он никогда не чистил; пред едой он забивал за пояс деревянный клин, чтоб меньше есть. Для смирения плоти он носил берестовый пояс, вросший в тело, с которым и погребен, и железные вериги и обруч, но незадолго до смерти он снял эти последние и ответил так одному искренне вопрошавшему: "Тело мое к ним привыкло и не чувствовало от них болезни. Тогда бывает только полезен подвиг, когда наносит обуздание телу. Пусть лучше, чем хвалить меня, говорят люди: Даниил ныне уже разленился; это будет для меня полезнее".
Еще с завода прошла в народе молва про праведную жизнь Даниила, и, когда поселился он в Ачинске, стал народ ходить к нему за благословением на какое-нибудь дело, или за советом, или чтоб взглянуть на него и порадоваться. Один вид подвижника действовал на душу неотразимо — закоснелые грешники рыдали пред святынею, в нем чувствовавшеюся, и признавались в своих грехах.
Духовною силою, любовью и умилением были исполнены беседы Даниила. Он говорил о церковных уставах, о заповедях, о Христе и Его учении, и крестной смерти, о вечной жизни, блаженстве праведных и мучении грешных. Любовь, наполнявшая его сердце, изливалась в слезах, без которых он не мог говорить, и иногда во время беседы приходил он в духовное восхищение, и молился восторженною молитвою, которая полноводною рекою текла всегда из его сердца.
Звать себя "отцом Даниилом" старец воспрещал — и говорил, что один только у нас отец — Господь Бог, а все мы — братья, и потому звали его "брат Даниил". Много случаев дали современникам повод узнать прозорливость Даниила. Говорить он старался притчами и так, чтоб понятно было лишь тому, до кого это относилось.