— Мы пропоем ему аллилуйя, — отвечал старец.
— Батюшка, о многом владыка будет спрашивать у вас.
— Мы с ним потихоньку будем говорить, никто не услышит.
Когда один близкий старцу монах объявил, что владыка скоро будет, старец, всегда принимавший архиереев в келье, теперь сказал: "Ну что ж, ступай в церковь и приготовь место, где мне стоять".
С 21 сентября старец занемог; появились крайняя слабость, потеря слуха и голоса, сильная боль в ушах, лице, голове и во всем теле.
Затем на несколько дней ему полегчало, но глухота продолжалась, и вопросы писались для него на большом листе, и он давал устно ответы.
С 6 октября положение ухудшилось. Всякий час можно было ожидать конца. Старец был особорован, а 9 числа приобщен ближайшим своим учеником и преемником, о Иосифом. В этот день приезжал проститься со старцем оптипский настоятель о. Исаакий. Видя изнеможение больного старца, он заплакал. Батюшка, увидев о. настоятеля, поднял руку и снял с себя шапочку.
Батюшка неоднократно говаривал: "Вот целый век свои я все на народе, — так и умру". Это и случилось.
Утром в четверг 10 октября силы совсем оставили старца. Он лежал без движения. Уста уже не шевелились. О. Иосиф поехал в оптинский скит, чтоб привезти приготовленные для себя старцем погребальные одежды — между прочим, холщовую рубашку о. Макария, на которой о. Амвросий сделал собственноручную надпись: "по смерти моей надеть на меня неотненно".
В одиннадцать часов прочитан был канон Божией Матери на исход души. Когда прочли отходную, старец начал кончаться. Он дважды сильно вздохнул, потом поднял правую руку, сложил ее для крестного знамения, донес ее до лба, потом на грудь на правое плечо и, донеся до левого, сильно стукнул рукой о плечо — и дыхание прекратилось. Потом он вздохнул еще в последний раз. Было ровно половина двенадцатого дня.