Она с тревожным вниманием следила за ним, когда он задумывался и, охватив худыми руками коленки, мурлыкал простенькую, как трава, песенку:
Айда, кызым, урманга-а,
Курай зиляк зиярга-а [9].
Ее трогало, что голос его становился тонким, если он сердился или волновался, что его смешили многие незнакомые слова и он тихо радовался, когда постигал их значение.
Много времени он проводил в «живом уголке»: помогал старшим школьникам и Мухамету, кормил зверей, и всегда с приговорами: «Кушай, я тебя прошу. Кушай, не балуйся».
Однажды Митхат пришел разогорченный и, подняв на Новикову печальные узкие глаза, спросил с тоской.
- Кролик, он хичный? Скажи, Татьян Борисовна, кролик разве хичный?
- Кролик? Что ты! Он не хищный. Он же траву ест, капусту.
- Ты меня обманывал, - сказал Митхат тоненьким голоском: - хичный он. Он съел свои дети.
Оказалось, что большая серая крольчиха загрызла детенышей. Для Митхата это было серьезное горе. Маленький, грустный, он сидел под высоким деревом и повторял: