- Да, вас не застанет.
Желтый свет лампы падал на смуглые руки Новиковой, на корзину, наполненную гладкими, с ровным румянцем плодами. В полосе света появлялись то черные блестящие глаза Митхата, то вздернутый нос и круглые щеки Степы. Мальчишечьи крепкие зубы с хрустом надкусывали яблоки. Женщина в окне улыбалась и казалась спокойной, почти счастливой…
Тоня подумала, что невозможно нарушить эту мир рассказом о своих бедах. Она не ответила Татьяне Борисовне и вскоре, пожелав ей и ребятам спокойной ночи, ушла.
А на другой день Новикова, узнав обо всем от Варвары Степановны, приступила к Тоне:
- Но ведь это ужасно, что Николай Сергеевич так на вас сердится! Хотите, я поговорю с ним, попытаюсь помирить?
- Нет, Татьяна Борисовна, - ответила, сдвинув брови, Тоня, - я прощенья у него просить не могу. Я не из-за каприза осталась. Не говорите ему ничего.
Тоне не хотелось, чтобы кто-нибудь вмешивался в ее ссору с отцом. Об этом даже говорить было трудно, и когда люди спрашивали, как обстоят дела дома, она отвечала уклончиво и неохотно.
Товарищи ее готовились к отъезду. Ходили прощаться с тайгой, с речкой; девушкам шили платья; те, кто должен был держать вступительные экзамены, усиленно повторяли школьный курс.
Накануне отъезда все собрались у Павла. Товарищи торжественно поручали его Тоне.
- Смотри, Павлуша, Тоню слушайся, - говорила Женя. - Она за всех нас остается…