- Зато других, кто не прекрасно учился, мало подтягивал! Сам говорит!
- Он так не говорил, товарищи! - вмешалась Надежда Георгиевна. - Со мною бывало спорил, но отстающему поблажки не давал!
Кое за что Рогальского поругали, но в общем работу его одобрили, и он сел на место с выражением какой-то растерянности на лице. Товарищи понимали, как странно ему сознавать, что через несколько дней он уже не будет секретарем и со всеми делами комсомольцы начнут обращаться к Мите Бытотову.
Про Митю говорили, что он и внешне похож на Рогальского и старается подражать ему: спокойно держится, говорит веско, внушительно. Но выдержки Иллариона Мите не хватало, порой внушительный тон не получался, Митя начинал громко спорить. И сходство их ограничивалось тем, что оба были высокого роста и носили очки. Бытотов бледен, а у Рогальского розовые щеки. Глаза у Илы, как говорили девочки, «стальные», а у Мити темные, быстрые.
- А Тоня Кулагина тоже будет просить об освобождении? - спросила Надежда Георгиевна.
- Мне слово! Мне! - сейчас же закричали ребята из Тониного актива.
- Может быть, Кулагина все-таки будет продолжать культработу? - просительно говорил восьмиклассник Сева Кротков. - Ведь она, в конце концов, только организатор. Помощников у нее много. Но мы… помощники то-есть… - поправился он, - к ней привыкли. Работа у нас налаженная, понимаем друг друга. Спектакли, лекции, беседы с приисковой молодежью как будто удаются.
- Кычаков считает, что наша школа неплохо справляется с культработой, - вставил Илларион.
- Я бы тоже просила оставить меня на работе, - сказала Тоня. - Я ее люблю, привыкла… Обещаю, что занятия не пострадают.
- Правильно! Верно! Оставить Кулагину! - закричали комсомольцы.