— Сколько вам лет, Ольга Александровна? — спросил он.
— Девятнадцать! — ответила она.
— Это мало. Ещё. два года до совершеннолетия.
— Слушайте, — промолвила она, и её детское лицо приняло выражение какой-то грустной серьёзности. — Слушайте: Гроздин, я не могу вернуться туда… Я там или с ума сойду, или умру… Там тяжело жить. Вы видели, как тяжело. Вы не знаете всего. Полковник хочет, чтоб все исполняли его волю без возражений… После вашего отъезда к нему стали ездить из губернского города какие-то судейские; товарищ прокурора ко мне посватался, и опекун хочет, во что бы то ни стало, чтобы я вышла. Он такой несимпатичный…
— Товарищ прокурора? Тем хуже. Уж он сумеет вам навредить.
— Я знаю. Что ж делать?
Гроздин крепко задумался, как бы делая последнее усилие. Вдруг он с большой энергией поднялся и промолвил:
— Знаете что? Есть только одно средство.
— Есть? — с надеждой спросила она.
— Да, есть… Но… но оно чрезвычайное… Да, чрезвычайное средство. Но вы так ставите вопрос, вам дома так тяжело, что вы предпочитаете умереть… Это средство… одним словом… вам нужно обвенчаться…