Ножанскій при этомъ имени словно остолбенѣлъ. — Корещенскій, человѣкъ лишенный права на кафедру, бывшій въ ссылкѣ за политическія…
— Не преступленія, Ѳедоръ Власьевичъ, а только мнѣнія.
— Да, но это, это… Это можетъ встрѣтить непреоборимыя противодѣйствія…
— Ихъ надо будетъ побороть, Ѳедоръ Власьевичъ, и я въ этомъ случаѣ полагаюсь на васъ. Мы съ вами очень хорошо знаемъ, что Корещенскій въ сущности вполнѣ благонамѣренный человѣкъ. Онъ работникъ и талантливъ. Что же касается Стронскаго, то ради Бога дайте ему повышеніе, сдѣлайте его директоромъ, товарищемъ министра, посланникомъ, меня это нисколько не задѣнетъ. Только уберите его отъ меня.
— Ай, ай, ай, Левъ Александровичъ, какой вы твердый! — сказалъ, качая головой, Ножанскій и съ удивленіемъ посмотрѣлъ на Балтова. Онъ какъ бы хотѣлъ сказать, что не ожидалъ встрѣтить у него такую твердость. — Я вижу, что съ васъ взятки гладки а? Такъ какъ же? Значитъ, никакихъ уступокъ?
— Въ этомъ случаѣ онѣ невозможны.
— Ну, хорошо… Стронскаго я снимаю съ очереди. Я устрою это вполнѣ прилично. Но вы за то уступите мнѣ Корещенскаго…
— Позвольте, Ѳедоръ Власьевичъ, эта мѣна не равноцѣнная. Стронскій самъ уходитъ, я даже его не поощряю; оставьте его теперь, онъ уйдетъ черезъ недѣлю, потому что вмѣстѣ мы работать не можемъ. Корещенскій же мнѣ необходимъ, и его уступить я не могу. Васъ смущаетъ его прошлое… Но, Федоръ Власьевичъ, развѣ вы не знаете, что въ свое время каждый изъ насъ могъ попасть въ такое же положеніе. Онъ сказалъ тѣ слова, которыя мы съ вами думали, но не успѣли сказать, можетъ быть, случайно, а можетъ быть изъ благоразумія… Но потомъ вѣдь въ этихъ словахъ незамѣтно подмѣниваются — сперва окончанія, а потомъ и корни… Наконецъ, я ручаюсь за Корещенскаго.
— И вы этого требуете оффиціально?
— Я сдѣлаю это оффиціально. Отъ этого вамъ никакъ не отвертѣться.