И говорилъ онъ все это неискренно. Онъ зналъ, что въ бумагѣ изъ департамента всегда заключается дѣло.
Наконецъ, онъ началъ чинить явные тормазы департаменту. И нѣкоторыя бумаги возвращались отъ него съ отказомъ, который вызывалъ только изумленіе.
Левъ Александровичъ, однако, до поры до времени все это сносилъ терпѣливо. Онъ прекрасно понималъ психологію Ножанскаго и видѣлъ совершенно ясно, что своими безосновательными придирками онъ каждый разъ даетъ ему въ руки новые козыри.
Но онъ находилъ, что для рѣшительнаго шага не наступило еще время. Онъ былъ совершенно увѣренъ, что Ножанскій рано или поздно, ослѣпленный своимъ раздраженіемъ, сдѣлаетъ крупную ошибку, которая будетъ его приговоромъ. И, наконецъ, это случилось.
Въ департаментѣ уже мѣсяца два подготовляли проектъ одной чрезвычайно важной экономической мѣры. Тщательно собирали матеріалъ, изучали предметъ. Корещенскій умѣлъ все это дѣлать основательно.
Затѣмъ въ нѣдрахъ департамента устраивались совѣщанія. Весь департаментъ принималъ участіе въ созданіи проекта, который, по общему мнѣнію, долженъ былъ сразу выдвинуть его на недосягаемую высоту.
И вотъ проектъ созрѣлъ и въ видѣ надлежащей бумаги пошелъ въ министерство. Ожидали всего, чего угодно, но только не того, что произошло.
Ножавскій точно ослѣпъ. Съ одной стороны какое-то чиновничье чутье подсказывало ему, что это будетъ окончательная побѣда департамента, которая выдвинетъ Балтова настолько, что это сдѣлается опаснымъ. А съ другой стороны, прозорливость государственнаго человѣка и бывшаго профессора какъ бы измѣнила ему.
Онъ не понялъ, что вопросъ, поднятый департаментомъ. давно уже виситъ въ воздухѣ, требуетъ разрѣшенія, а главное — разрѣшенъ блистательно.
Настоящій тонкій дипломатъ поступилъ бы какъ разъ наоборотъ. Онъ принялъ бы близко къ сердцу проектъ, впился бы въ него когтями и, пользуясь положеніемъ министра, провелъ бы его съ такимъ видомъ, какъ будто бы онъ-то и былъ его главнымъ вдохновителемъ.