— Многое измѣнилось съ тѣхъ поръ, Алексѣй Алексѣевичъ, — сказалъ Максимъ Павловичъ. — Я посидѣлъ немножко въ тюрьмѣ и, когда вышелъ, не узналъ своего родного города. Знаете, какъ человѣкъ десятки лѣтъ отсутствовавшій, пріѣзжаетъ на родину и думаетъ, что заблудился: старые дома снесены, построены новые въ пять этажей, бывшія дѣти стали отцами многочисленныхъ семействъ, пустоши превратились въ цвѣтущіе сады, а то и на оборотъ…
— И маленькіе поросята стали большими свиньями! — добавилъ Корещенскій и разсмѣялся. — Ну, — милый, обратился онъ къ лакею. Подалъ закуску и иди съ Богомъ; позвонимъ, придешь, а зря не надоѣдай. Я открываю бесѣду, Максимъ Павловичъ, — прибавилъ онъ, когда лакей скрылся.
— Къ этому надо подойти.
— Не подходите, голубчикъ, начинайте прямо.
— Хорошо, я прямо и начну. Вы читаете газеты, слышите отзывы и замѣчанія по поводу новаго закона по крестьянскому вопросу и, конечно, слышали о побѣдѣ реакціи надъ доброжелательными усиліями Льва Александровича Балтова.
— Слышалъ объ этомъ, слышалъ…
— Слышали и дивились?
— Почему вы думаете, что я дивился?
— Потому что помню васъ умнымъ человѣкомъ… И даже вамъ скажу, Алексѣй Алексѣевичъ, что это для меня не тайна. Хитрить не буду. Знаю, что Левъ Александровичъ составилъ записку и эта записка легла въ основу новаго закона и что вы въ ней участія не принимали.
— Да, не принималъ… Это совершенно вѣрно. Меня отъ этого устранили.