— Злая, ѣдкая, ядовитая, остроумная, хлесткая, какъ вы умѣете?
— Приложу всѣ способности.
— Не боясь ни огня, ни меча?
— Не привыкать стать.
— А газета?
— Ко всему готова.
— Н-да… А у меня руки чешутся… Чувствительны у насъ стали къ тому, что пишется въ газетахъ… Дѣлаютъ видъ, что презираютъ, а читаютъ въ засосъ и нервничаютъ… Да, хочется, хочется… Неудержимо хочется сдѣлать ему гадость… Подумайте, какъ онъ уменъ! Какъ умѣетъ цѣлую страну держать въ заблужденіи… Но вѣрьте мнѣ, что, какъ только онъ получитъ власть — а онъ получитъ непремѣнно — страна задрожитъ отъ края и до края… Вѣдь, батюшка мой, какое сердце: стальное!.. Ему рѣшительно все равно до всѣхъ. Идетъ онъ къ возвышенію на всѣхъ парахъ и только одно и видитъ, себя на облацѣхъ небесныхъ, окруженнаго почетомъ и властью… Открыть ему забрало и плюнутъ ему въ лицо… Вотъ! Эту драгоцѣнность я ношу съ собой въ карманѣ. Торопитесь взятъ ее у меня, ибо я теперь въ ражѣ и зажмите крѣпко въ рукѣ и ужъ обратно не давайте. Потому что, вѣдь, черезъ полчаса я начну соображать и взвѣшивать и стану проситъ васъ вернуть мнѣ… Вотъ кстати сладкое несутъ, скоро разойдемся.
Рѣшительно у него лицо было вдохновенное, когда онъ вынулъ изъ бокового кармана пиджака вчетверо сложенную бумагу и передалъ ее Максиму Павловичу.
Зигзаговъ схватилъ бумагу и поторопился положить ее въ карманъ. Лакей, вошедши съ сладкимъ блюдомъ, уже не видѣлъ этого жеста.
И тутъ Максимъ Павловичъ началъ торопиться. Сейчасъ же они велѣли принести кофе, ничего больше не пили и черезъ пять минутъ уже расплачивались.