— А это значитъ вотъ что. Положимъ, у васъ въ головѣ каждый часъ рождаются геніальныя мысли. Осуществить ихъ и Россія вдругъ поднимется на недосягаемую высоту. Да, рождаются геніальныя мысли — полезныя, важныя, плодотворныя. Вы ихъ обрабатываете, придаете имъ прекрасную форму, дѣлаете ихъ извѣстными, имѣете успѣхъ, вамъ рукоплешутъ… Ахъ, какъ онъ уменъ! Но и только. Дальше ни шагу. Геніальныя мысли ваши складываются другъ на дружку и лежатъ, и будутъ лежать десятки и сотни лѣтъ, вѣка…
— Почему?
— А вотъ почему: оказывается, что въ безвоздушномъ пространствѣ, гдѣ вы живете и дѣйствуете, совсѣмъ никого не интересуетъ, поднимется ли Россія на высоту или нѣтъ. До нея, до матушки, никому нѣтъ дѣла. И выходитъ такъ, что да, все это было — и геніально и полезно, ну для Германіи, для Австріи, для Франціи, для любой страны, но не для насъ, ибо мы внѣ всякой страны, мы въ безвоздушномъ пространствѣ. Слушайте, милый Левъ Александровичъ, я знаю васъ за мага и волшебника… Вы въ свое время всколыхнули такое стоячее болото, какъ прежняго времени пароходное общество. Вы создали новый городъ, благополучію котораго завидуютъ многіе города… И я смотрю на васъ какъ на животворящую силу, которая должна, понимаете ли, впустить воздухъ въ безвоздушное пространство. Вотъ на что моя надежда. Поймите. Тогда можно будетъ работать крыльями и летѣть къ верху.
Съ тревожнымъ чувствомъ прислушивался Левъ Александровичъ къ рѣчамъ своего новаго патрона и дѣлалъ безошибочный выводъ, что передъ нимъ человѣкъ, разбитый по всѣмъ пунктамъ.
Какъ это все произошло и въ чемъ именно онъ потерпѣлъ крушеніе, для него было далеко еще не ясно, но было очевидно, что въ немъ говоритъ уже отчаяніе.
Зналъ онъ только, что эти откровенныя рѣчи Ножанскаго объясняются чрезмѣрно выпитымъ виномъ и что завтра онъ, пожалуй, такихъ рѣчей не поведетъ, а потому ему хотѣлось услышать отъ него сегодня какъ можно больше.
И это было далеко не простое любопытство. Завтра, быть можетъ, ему самому предстоитъ войти подъ этотъ стеклянный колпакъ, подъ которымъ было «безвоздушное пространство».
Ни поученій, ни совѣтовъ отъ Ножанскаго онъ не ждалъ и, если бы и были совѣты, онъ ими не воспользовался бы, потому что считалъ ихъ себѣ не подходящими. Онъ видѣлъ, что Ножанскій можетъ дать совѣты только упадочнаго характера, разумѣется, если будетъ искрененъ и не станетъ на ходули.
Но онъ хотѣлъ знать, какъ можно больше, чтобы самому создать для себя наиболѣе вѣрный ходъ.
Между тѣмъ Ножанскій, хотя уже больше и не пилъ вина, но нѣкоторое время еще разгорячался, и рѣчь его отъ этого становилась все менѣе и менѣе интересной. Онъ не былъ пьянъ, держался ровно, но въ глазахъ его стоялъ туманъ.