IX
Въ первую минуту Левъ Александровичъ пожалѣлъ о томъ, что Ножанскій такъ внезапно прекратилъ свои изліянія, но потомъ, подумавши, онъ даже былъ радъ этому.
Самъ онъ былъ не изъ тѣхъ, что способны поддаться настроенію и подъ его вліяніемъ измѣнить важное рѣшеніе. Свое рѣшенье онъ выносилъ въ головѣ въ продолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ. Онъ взвѣсилъ всѣ шансы, и если сдѣлалъ шагъ, то исключительно на свой страхъ. Опираться на кого бы то ни было, а тѣмъ болѣе на Ножанскаго, онъ и не думалъ.
Но ему стало вдругъ непріятно сознаніе, что человѣкъ, вызвавшій его къ этому важному шагу, находится въ такомъ упадкѣ. Ему просто было физически непріятно это зрѣлище, и потому, когда Ножанскій ушелъ, онъ почувствовалъ какъ бы облегченіе.
Онъ расплатился въ ресторанѣ и вышелъ на улицу. Погода въ этотъ день улучшилась и было даже что-то похожее на весну. На небѣ плыло солнце, правда, какое-то чуть теплое, непохожее на то яркое пламенное солнце, которое онъ оставилъ на югѣ. Но все же было пріятно послѣ долгаго утомительнаго завтрака, къ тому же испорченнаго мрачной исповѣдью Ножанскаго, пройтись по Невскому.
Проспектъ былъ запруженъ праздничной публикой, которая медленно двигалась сплошной стѣной, наслаждаясь солнцемъ.
Левъ Александровичъ прошелъ пѣшкомъ почти до Николаевскаго вокзала, а здѣсь почувствовалъ утомленіе и вернулся къ себѣ въ гостинницу на извозчикѣ.
Дома онъ тотчасъ же сѣлъ за письменный столъ и принялся писать письмо Натальѣ Валентиновнѣ. Это была его манера: когда онъ хотѣлъ получше разобраться въ своихъ ощущеніяхъ, онъ старался это сдѣлать для другого, въ письмѣ.
«Для другого мы все дѣлаемъ чище и аккуратнѣй, чѣмъ для себя, говорилъ онъ. — Отъ себя мы гораздо больше скрываемъ, чѣмъ отъ друзей».
Онъ писалъ: