— Все-таки я не понимаю, Ѳедоръ Власьевичъ, какое зло произошло бы если бы вашъ чиновникъ слышалъ ваше приглашеніе на обѣдъ.
— Никакого прямого и непосредственнаго зла, но пошла бы молва о нашихъ дружескихъ отношеніяхъ, выводы изъ этого…
— Однако, какъ все это связываетъ васъ!
— Голубчикъ мой, Левъ Александровичъ, если вы хотите, чтобы вашъ корабль плылъ по океану, вы заковываете его въ желѣзо и мѣдь, иначе онъ не выдержитъ напора волнъ, иными словами вы связываете его. Да и сами вы, рѣшившись плыть на кораблѣ, развѣ не связываете себя его предѣлами и бортами? Вы не можете пойти дальше борта, потому что попадете въ море и погибнете. Но мѣшало ли это Колумбу и Норденшильду быть безстрашными мореплавателями и искателями новой земли?
Наконецъ, въ этотъ день послѣ обѣда у нихъ произошла настоящая дѣловая бесѣда. Ѳедоръ Власьевичъ во все продолженіе ея походилъ на профессора, который излагалъ своему слушателю положеніе того дѣла, къ коему былъ призванъ Левъ Александровичъ.
И Балтовъ слушалъ его съ величайшимъ вниманіемъ, не проронивъ ни одного слова. Они засидѣлись очень поздно.
Левъ Александровичъ пріѣхалъ домой, когда уже было совсѣмъ свѣтло. Правда, въ то время въ Петербургѣ уже начались бѣлыя ночи.
Но это не помѣшало ему на другой день встать своевременно и посвятитъ время визитамъ. Онъ поступилъ такъ, какъ рѣшилъ. Изъ всего списка, даннаго ему Ножанскимъ, посѣтилъ только четверыхъ.
Его, конечно, знали всюду и встрѣчали, какъ человѣка исключительнаго, и внимательно всматривались въ его лицо. И оттого ли, что онъ явился со стороны, безъ обычнаго прохожденія всѣхъ ступеней служебной лѣстницы, или такъ дѣйствовалъ его фракъ, на мѣстѣ котораго долженъ былъ красоваться присвоенный его должности мундиръ, но говорили съ нимъ въ высшей степени сдержанно и осторожно.
На слѣдующій день было назначено вступленіе Льва Александровича въ должность. Ножанскій сидѣлъ у себя дома, чѣмъ-то занимался за письменнымъ столомъ, но былъ очень невнимателенъ.