— Евгения Константиновна, — с шутливой обидчивостью проговорил Бакланов и даже на секунду остановился. — Неужели для Бакланова в вашем сердце нет местечка отдельно от Ползикова, Мамурина и tutti quanti[1]. Это обидно…
— Ха, ха, ха! Мы говорим о вашем друге… Продолжайте!
— Извольте, — с миной грустной покорности промолвил Николай Алексеевич. — Мой друг Рачеев довольно долго и довольно бурно искал, так сказать, истинного фасона жизни и нашел его в деревне…
— Тут пока еще нет ничего необыкновенного…
— Погодите, будет… В деревне он живет не для прохлады, не для воздуху, а ради осуществления своих гуманитарных широких идеалов.
— Это интересно, но необыкновенного и тут нет…
— Ну, может быть, его и не будет, я не знаю… Ведь вас ничем не удивишь, ибо вы, Евгения Константиновна, видали виды. Но прибавлю, что мой друг — человек умный, образованный, горячий и необыкновенно убежденный. Чтобы окончательно охарактеризовать его, скажу, что ему тридцать два года, он брюнет и красив…
— Это для чего же прибавка? Чтобы обидеть меня?
— Нет, но для женщины это очень важно: молодость и красота. Никакой самый возвышенный и восторженный пророк не сдвинет ее с места, если у него лицо в морщинах и недостает передних зубов. Это мое мнение…
— Довольно противное мнение и притом не оригинальное!.. А все-таки вы заинтересовали меня вашим другом… Приведите его ко мне…