— И опять деревенское?
— Не специально, но главным образом действие происходит в деревне!
— Вот тощища! Неужели это еще не надоело твоим читателям и тебе самому?
Николай Алексеевич чуть заметно сдвинул брови.
— Я уже не раз просил тебя, Катя, не подымать об этом разговора, — произнес он с плохо скрываемым недовольством. — Это именно тот пункт, где кончается наше согласие и начинается…
— Разногласие? Ха, ха, ха! Так что ж тут дурного и… опасного? Если бы люди во всем были согласны, то это было бы очень скучно!..
Николай Алексеевич еще больше сдвинул брови и посмотрел на жену исподлобья.
— Ну, а это уж выходит слишком весело, когда близкие люди, живущие, по-видимому, общей жизнью, расходятся в самых основных принципах… — промолвил он и еще раз взглянул на жену почти враждебно.
— О боже мой! — воскликнула Катерина Сергеевна прежним веселым тоном, по-видимому, не придавая значения настроению мужа. — Но не могу же объясняться в любви перед нашей деревней, когда я терпеть не могу ее и даже просто ненавижу от всей души!.. Я только искренна и больше ничего. Я нахожу деревню с ее обывателями, вашими излюбленными героями, скучной, глупой, грубой, низменной и дрянной, говорю это открыто и удивляюсь, что у тебя есть охота писать о ней, а у твоих читателей — читать… Впрочем, глубоко убеждена, что если бы тебя, деревнелюбца и народника, посадили в деревню и заставили жить там с этими Пахомами и Акулинами два года и лишили бы тебя всего, чем ты здесь пользуешься, то ты волком взвыл бы…
— Это совсем другой вопрос, — мягче уже заметил Бакланов.