— Я спросил ее, что же она могла бы дать тебе за это? Она ответила мне…
— Ага, ага… Любопытно!..
— Она мне ответила: я готова сойтись с ним, если он пожелает!
Рачеев внимательно и не без опасения смотрел на приятеля. Он ожидал после этих слов какой-нибудь необыкновенно бурной выходки, но, к его удивлению, Ползиков не сдвинулся с места и не произнес ни одного слова. Только лицо его несколько раз подряд передернулось, словно под влиянием непрерывного ряда болезненных уколов, и наконец приняло выражение странное, в котором смешивалось жалкое с презрительным. Он сидел молча, погруженный в глубокую задумчивость, глаза его теперь уже не бегали, а неподвижно уставились в неопределенную точку. Это продолжалось несколько минут. У Рачееву мелькнула даже мысль, нет ли какой-нибудь опасности. Иногда такое видимое спокойствие означает до необычайности напряженное волнение и предвещает катастрофу в виде удара или помешательства. Он осторожно сказал:
— Что же ты на это скажешь, Антон Макарыч?
Тот посмотрел на него рассеянным взглядом, молча поднялся и стал ходить по комнате. После довольно продолжительного задумчивого шаганья он остановился и, не оборачиваясь к Рачееву, спросил:
— Ну и что же, у тебя есть поручение передать ответ?
— Такого поручения нет, но я могу передать, если ты хочешь!.. — ответил Рачеев, хорошо знавший, что никакого ответа не может быть, кроме ругательного.
Ползиков опять зашагал и, сделав несколько оборотов, вновь остановился, затем подошел к вешалке и взял пальто и шапку.
— Так вот что ты ей скажи, Дмитрий… Вот что скажи ей, — промолвил он как-то слишком твердо и отрывисто. — Ты скажи, что я согласен… я принимаю ее предложение… Да, да, да! Принимаю!..