Колтухин был с виду человек мирного нрава, с товарищами не ссорился, но и не сходился с ними близко. Пробовал он сойтись с тем, другим, но едва только замечал пренебрежение, как тотчас же отходил прочь и больше не делал попыток. Только с одним Смуровым он был более или менее близок, и то лишь потому, что они были из одного города и вместе учились в гимназии.
Смуров знал его историю и жалел его, но помочь не мог, потому что сам еле сводил концы с концами. Но даже и Смуров не знал, что делалось в душе у Колтухина. А между тем в душе его зияла страшная рана уязвлённого самолюбия, рана эта с каждым днём увеличивалась и, наконец, дошла до таких пределов, что он не мог справиться с ней.
И вот заметили, что Колтухин уже несколько дней подряд не появлялся в кухмистерской, где иногда за него платили товарищи, и ни у кого не просил денег.
Это было странно. В университете он появлялся, слушал лекции и, вообще, ни в чём не изменил своего поведения.
— Ты, должно быть, нашёл занятия, Колтухин? — спрашивали его.
— Да, нашёл! — отрывисто отвечал он и больше не хотел давать никаких разъяснений.
— Урок?
— Да, урок.
— Хороший?
— Ничего… жить можно…