— Да ничего, Натонька, ничего такого… Архиерей, говорит, к вам благосклонен.
— Значит, сделает?
— А разумеется, сделает… Только, говорит, чуточку повременить надобно… Ну… тово… чтобы, то есть, сам себя ему лично показал… Повидать желает…
— Архиерей-то?
— Ну, да, архиерей, а то кто же больше?
— Экие чудеса! Что он, не видал тебя, что ли, не нагляделся?
— Должно быть, что не нагляделся, Натонька… Да пускай смотрит, коли ему хочется, не убудет меня от этого…
И о. Антоний, чтобы окончательно развеселить Натоньку, рассыпался мелким смешком доброй, дружеской шутки. А на душе у него в это время была страшная горечь. С чем поедет он? Ни занять негде, ни продать нечего. Разве клячу свою единственную да корову? Что же за них дадут! В конце зимы, когда корм у всех на исходе и вдвое вздорожал, дадут гроши. Да и как оставить семейство без молока и лошаденки? Нет, из этого ничего не выйдет, и он только напрасно обнадеживает Натоньку. Но Натонька торопилась.
— Коли надо показаться, то поезжай немедля. Надо ковать железо, пока горячо.
— Ладно, ладно, Натонька, я и поеду! Вот только из Тягинки сестру Дуню вытребую.