Слышно было даже, как будто кто-то кому-то оказывал сопротивление.
— Нельзя же, батюшка!
— Отойди!
— Да вам же хуже будет!
— Мне и так худо, хуже не будет… Пусти!..
— Как угодно.
И благочестивое выражение лиц просителей вдруг сменилось крайним недоумением. В приемную, вырвавшись от швейцара, вбежал о. Антоний, таща на огромных сапогах по фунту грязи, с замазанным лицом, с растрепанными волосами.
— Преосвященнейший владыко не выходил еще? — спросил о. Антоний опять-таки громче, чем это полагается.
— Нет, не выходил! — ответили присутствовавшие, о изумлением и вместе со страхом осматривая просителя, осмелившегося войти в таком небрежном виде.
На шум вышел келейник и, увидев о. Антония, подбежал к нему: