— Будьте осторожны!.. — повторяли голоса, — здесь шпион…
У меня стиснуло сердце… Произошло что-то невероятное, чего я беспричинно и бессознательно боялся. Все, точно сговорившись, стеснились, подались к стенам, место посредине комнаты освободилось, и там стоял один Литвицкий. Положение сразу выяснилось для всех, и, конечно, для него стало ясно, к кому относились эти предостережения.
Он смотрел на всех какими-то безумными глазами; голова его тряслась и плечи его вздрагивали, как тогда, в тот вечер, когда я с ним объяснился. Оратор уже сошёл с своего места, и ни чей голос более не раздавался.
Вдруг Литвицкий одним прыжком очутился на возвышении, и оттуда послышались слова, — странные слова, нисколько не относившиеся к предмету, который всех волновал.
— Здесь раздалось слово «шпион»… я знаю, к кому это относится… Это вопрос чести… Понимаете ли вы, что такое вопрос честь? Я требую оснований… Наконец, я требую этого… Пусть сказавшие это слово выйдут на средину и повторят его громко, пусть они приведут доказательства. Я предоставляю им рыться в моей душе, перебрать всю мою жизнь… В противном случае я буду иметь право сказать, громко сказать, на весь мир крикнуть, что вы, все вы, здесь присутствующие, — бесчестные люди!
Послышался шум, галдение и свист. А с возвышенного места продолжали раздаваться слова:
— Шум и свист ничего не доказывают! Итак, никто не хочет сказать открыто, никто не может доказать гнусную клевету, которая преследует меня вот уже четыре года! Никто! Я жду… Значит, никто? — кричал Литвицкий, и его обыкновенно слабый голос звучал теперь, как гром. — Так я объявляю… объявляю, что все вы бесчестные люди… вы… вы… негодяи…
Последнее слово оборвалось на половине, и Литвицкий грохнулся на пол.
Всё смолкло. Литвицкий был без чувств. Его вынесли на руках. Я и ещё один товарищ уложили его в извозчичий экипаж и довезли до дому.
На другой день у него появился жар и бред; у него сделалась горячка.