— По делу? — спросил он, и в глазах его мелькнуло разочарование.
— Нет… Так… Я приду…
Он на секунду оставил бумагу и пытливо посмотрел на меня. Да, в глазах его было что-то испытующее, проникающее в душу, слегка холодное.
Вечером я зашёл к нему. Он сидел у окна, а я, после первых приветствий, почувствовав необходимость говорить о важных вещах, начал нервно ходить по комнате.
— Вы чем-то взволнованы? — спросил Литвицкий.
— Да… Слушайте, — решительно промолвил я, заставив себя сразу приступить к делу, — простите меня, но я должен с этим считаться… Вы понимаете: все говорят это… Это общее мнение… Я не верю, ни на одну минуту не верю; я хочу слышать от вас…
Он вскочил с места:
— Негодяи! — крикнул он, и глаза его загорелись. — Они не только сами несправедливы, они не выносят справедливости в другом… Очень жаль, что вы поддались… Очень жаль… Страшно жаль!.. Но я не навязываюсь… Я не навязываюсь… Вы можете отвернуться от меня; вы будете не первый.
Он опять сел на своё место, голова его тряслась, плечи вздрагивали, колени стучали одно о другое, он громко, тяжело дышал.
— Полноте, Литвицкий, — говорил я успокоительным голосом, — я нисколько не поддался. Я ведь им не верю; но я должен был сказать вам. Я хотел узнать, откуда могло явиться такое мнение… Ведь оно общее.