– Дорогие друзья, вас не удивляет смелость жителей Саламанки, оставляющих окна открытыми на всю ночь? Неужто, поднявшись на двадцать футов над нашей головой, они получили право насмехаться над студентами университета? Их тон – позор для нас, их покой – нам вызов. Я решил сперва проведать, что у них делается, а потом показать им, на что мы способны.
Эта речь вызвала рукоплескания, хотя было еще неизвестно, что я имею в виду. И я объяснил подробней.
– Милые друзья, – сказал я, – прежде всего надо раздобыть лестницу футов пятнадцать высотой. Трое из вас, завернувшись в плащи, смогут легко нести ее, только надо будет шагать спокойно одному за другим, выбирая менее освещенную сторону улицы, и не задевать стену лестницей. Когда нам понадобится лестница, мы приставим ее к намеченному окну, и один из нас влезет на нее, а остальные отойдут на некоторое расстояние, чтобы следить, нет ли какой-нибудь опасности. Собрав сведения о том, что делается в высших сферах, будем думать, что делать дальше.
Мое предложение было принято единогласно.
Я заказал легкую, но крепкую лестницу, и, как только она была готова, мы тотчас приступили к делу. Выбрали дом приличного вида, с окнами, расположенными не очень высоко. Приставили лестницу, и я поднялся так, чтобы изнутри помещения была видна только моя голова.
Луна ясно озаряла всю комнату, но несмотря на это, я в первую минуту ничего не мог разобрать; вскоре, однако, я увидел человека, лежащего на кровати и вперившего в меня обезумевшие от ужаса глаза. Видимо, у него отнялся язык от страха, но через минуту дар речи вернулся к нему, и он заговорил:
– Страшная, кровавая голова, перестань меня преследовать и не упрекай за невольное убийство.
Когда дон Роке произнес последние слова, мне показалось, что солнце уже склоняется к закату, и я, не имея при себе часов, спросил у него, который час.
Этот вопрос немного рассердил Бускероса; он нахмурился и промолвил:
– Мне кажется, сеньор дон Лопес, когда порядочный человек имеет честь рассказывать тебе свою историю, ты не должен прерывать его на самом интересном месте, если только не хочешь дать ему понять, что он – выражаясь по-испански – песадо, то есть зануда. Не думаю, чтобы я заслуживал такого упрека, и потому продолжаю.