Бумаги Щукина, ч, I, стр. 96.
62
1812 г. августа 31. — Из записок А. Д. Бестужева-Рюмина о готовности народа защищать Москву.
Августа 31-го дня. Я рано вышел из дому моего, желая посмотреть, что. делается в городе, и прошел до Пресненской заставы, из которой дорога на Три Горы. Боже мой! С каким сердечным умилением взирал я на православный русский народ, моих соотечественников, которые стремились с оружием в руках, дорого от корыстолюбивых торговцов купленным. Другие шли с пиками, вилами, топорами в предместие Три Горы, чтобы спасти от наступающего врага Москву… Малейшая поддержка этого патриотического взрыва, и бог знает, взошел ли бы неприятель в Москву! Народ, в числе нескольких десятков тысяч, так что трудно было, как говорится, яблоку упасть, на пространстве 4 или 5 верст квадратных, с восхождением солнца до захождения, не расходился в ожидании гр. Ростопчина, как он сам обещал предводительствовать ими; но полководец не явился, и все с горестным унынием разошлись по домам.
Р. А., 1896, № 6, стр. 358.
63
Из воспоминаний И. М. Снегирева о намерении жителей Москвы дать сражение армии Наполеона.
.. Близ Поклонной горы делались укрепления, войска наши стояли у Дорогомиловской заставы, а московские жители — одни торопились выезжать и выходить с семействами из столицы, другие теснились в Кремле у Арсенала, запасаясь оружием, чтобы, по воззванию Ростопчина, итти с архиереем на битву против врага. Никто почти не сомневался в близком сражении под Москвою и даже в самой Москве, но едва ли кто воображал, что она будет предана врагу и огню, как искупительная жертва за отечество. Ростопчин тогда уверял, что «жизнию своею отвечает, что злодей в Москве не будет». Многие готовились к смерти напутствованием себя св. тайнами. У ворот Саввинского подворья толпился народ. Одни кричали: «Неприятель вступает в Москву!», а другие: «Англичане идут к нашим на помощь!». Спрашивали об архиерее, скоро ли пойдет он с ними на Три Горы. Преосвященный оставался только с некоторыми духовными особами и секретарем своим; он приказывает запереть ворота подворья и на всякий случай готовить лошадей. В таком томительном ожидании и нерешимости настает вечер. Неприятельские отряды уже появляются в окрестностях застав московских, слышны и выстрелы, и музыка, а народ, собравшийся на Трех Горах, ждет главнокомандующего и архиерея с крестным ходом, порывается постоять за матушку свою Москву, как будто горсть различно вооруженных граждан могла одолеть полчища Наполеона…
Вокруг столицы пылали уже села и деревни, зарево страшно разливалось по небосклону во мраке ночном и освещало ее улицы. По Смоленской дороге издали видны были огни в таборах, изредка раздавались выстрелы пушечные и ружейные. Тащились раненые в Москву, а из Москвы по Владимирской дороге тянулись обозы жителей московских, пушки из
Арсенала. Крестьяне и ратники сопровождали отряды пленных французов, толпились пешие вместе с конными. По ней ехал и наш архипастырь и должен был иногда слышать несправедливые укоры и даже угрозы от встречавшихся по дороге крестьян за то, что покидает паству свою и бежит, как наемник. Тогда и всех выходцев упрекали, что «они продали ее». Но это был патриотический ропот русских, не чаявших, чтоб пожертвованием Москвы можно было спасти Россию, и представлявших себе в стенах древней столицы вес отечество свое..