Краснянский, стр. 48–49.
Разгар народной воины
91
Из «Дневника партизанских действий» Д. В. Давыдова об участии крестьян в войне.
…Получив 50 гусар и 80 казаков, я взял с собою Ахтырского гусарского полка штабс-ротмистра Бедрягу 3-го, поручиков Бекетова и О.Дакарова; захватив также с казачьей командой хорунжих Талаева и Григорья Астахова, я вступил чрез с. Сивково, Борис-городок в с. Егорьевское, а оттуда — на Медынь, Шанский завод, на Азарово, в с. Скугорево. С. Скугорево расположено на высоте, господствующей над всеми окрестностями, так что в ясный день можно обозревать оттуда пространство на 7 или 8 верст в окружности. Высота эта прилегает к лесу, простирающемуся почти до Медыни. Этот лес дозволил партии моей скрывать свои движения, и, в случае поражения, иметь в нем убежище. В Скугореве я избрал первый притон свой.
Между тем неприятельская армия стремилась к столице. Огромные обозы, парки и шайки мародеров следовали за нею по обеим сторонам дороги, на пространстве тридцати или сорока верст. Вся эта сволочь, пользуясь безначалием, преступала все меры насилия и неистовства. Пожар разливался по этой широкой черте опустошения, и жители волостей с остатком своего имущества бежали от этой всепожирающей лавы. Но, чтобы яснее видеть положение моей партии, надобно начать выше: путь наш становился опаснее по мере удаления нашего от армии. Даже места, в которых еще не было неприятеля, представляли нам не мало препятствий. Общее и добровольное ополчение поселян преграждало нам путь. В каждом селении ворота были заперты; при них стояли стар и млад с вилами, кольями, топорами и некоторые из них. с огнестрельным оружием. К каждому селению один из нас принужден был подъезжать и говорить жителям, что мы русские, что мы пришли к ним на помощь, на защиту православных церквей. Часто ответом нам был выстрел или, пущенный с размаха, топор, от ударов которого судьба спасала нас. За 2 дня до моего прихода в с. Егорьевское крестьяне ближней волости истребили- команду Тептярского казачьего полка, состоявшую из шестидесяти казаков. Они приняли казаков сих за неприятеля от нечистого произношения ими русского языка. Сии же самые крестьяне напали на отставшую мою телегу, на коей лежал чемодан и больной гусар Пучков. Пучкова оставили замертво на дороге, телегу разрубили топорами, но из вещей ничего не взяли, а разорвали их в куски и разбросали по полю. Мы могли бы обходить селения, но я хотел распространить слух, что войска возвращаются, и. утвердив поселян в намерении защищаться, склонить их к немедленному извещению нас о приближении к ним неприятеля; потому с каждым селением долго продолжались переговоры до вступления в улицы. Там сцена внезапно изменялась; едва сомнение уступало место уверенности, что мы русские, как хлеб, пиво, пироги были подносимы солдатам.
Сколько раз я спрашивал жителей по заключении между нами мира: «Отчего вы полагали нас французами?» Каждый раз отвечали они мне: «Да, вишь, родимый (показывая на гусарский мой ментик), это, бают, на их одежу схожо». — «Да разве я не русским языком говорю?» — «Да ведь у них всякого сброда люди». Тогда я на опыте узнал, что в народной войне Должно не только говорить языком черни, но приноравливаться к ней, к ее обычаям и ее одежде. Я надел мужичий кафтан, стал отпускать бороду, вместо ордена св. Анны: повесил образ св. Николая и заговорил языком вполне народным.
Давыдов, стр. 41–43.
92
1812 г. августа 22 — сентября 3. — Из дневника Я. Н. Пущина о сражении крестьян с неприятельским отрядом около Бородина и о настроения офицеров после оставления Москвы.