Моя жизнь проходит и окончится незаметно, но от тебя, сын мой, я ожидаю великих дел, потому я и дал тебе его имя».
Молодой Теофраст Гогенгейм унаследовал от своего великого тезки неисчерпаемое трудолюбие, энциклопедичность и веру в величайшую ценность опытного знания. Выдающимся оратором он не сделался. Иные общественные отношения превратили для него гладкий жизненный путь афинского философа] в тяжелое, полное борьбы, препятствий и преследований существование.
Скудные средства и неверный врачебный заработок отца не могли обеспечить ребенку радостное и сытое детство. Теофраст рано узнал, что такое бедность и борьба за существование.
Парацельс говорил о себе:
«Я был воспитан и вырос в бедности, так что не в моих возможностях было делать то, что мне нравилось. Меня сильно мучила забота) о своем пропитании».
В 1502 году умерла его мать. Ее имя не встречается в произведениях Парацельса — видимо, она не оказала никакого влияния на духовное формирование ребенка, образ матери изгладился из его памяти.
И только однажды, было ли то воспоминание о неясном женском образе, склонявшемся к нему с материнским поцелуем, или тоска по рано утерянной материнской ласке, — он написал, критикуя нелепости астрологической науки, утверждавшей, что жизнь человека от его рождения предопределяется сочетанием созвездий и планет: «Ребенку не нужны созвездия и планеты, мать является для него планетой и звездою».
Овдовев, Вильгельм фон-Гогенгейм переселился в Виллах (Каринтия) и занимался там врачебной практикой до конца своих дней.
Существуют сведения о том, что там же он преподавал в горной школе. Может быть, это и неверно, но во всяком случае в Виллахе Гогенгейм увидел новую породу людей, для него необычайных и непонятных. Платье их было грязно, лица черны, спины согнуты от постоянной работы киркой. Они проводили большую часть жизни под землей, были молчаливы и держались особняком. Иногда можно было слышать их заунывные песни с неожиданными выкриками, как будто железо вонзалось в породу. Это были рудокопы.
Ребенок видел темные отверстия шахт, слышал рассказы о погибших от обвалов под землей людях, о подземных духах — гномах, подстерегающих обреченного рудокопа и, может быть, здесь родилось его суеверие, от которого он потом не мог отрешиться всю жизнь.