— Но ведь я здесь главнокомандующий, хотя и отлучился на полдня.
— Однако ты заявил, что передаешь командование мне и Патроклу, — возразил Тутмос. — А когда подъехал святой Ментесуфис, мы должны были уступить ему свои права, как старшему…
Наследник подумал, что поимка Техенны досталась ему дорогой ценой, и в то же время со всей силой почувствовал значение закона, запрещающего полководцу покидать свою армию. Он должен был признаться самому себе, что не прав, что еще больше уязвляло его самолюбие и вызывало ненависть к жрецам.
— Итак, я попал в плен, прежде чем стал фараоном — да живет вечно мой святейший отец! Значит, надо уже сейчас начинать выпутываться из этого положения, а главное, молчать… Пентуэр прав: молчать, всегда молчать, и, как драгоценное сокровище, скрывать в душе свой гнев… А когда он накопится… О пророки, когда-нибудь вы мне заплатите!..
— Что же ты, государь, не спрашиваешь про итоги сражения? — обратился Тутмос к Рамсесу.
— Да, да, я слушаю.
— Больше двух тысяч пленников, больше трех тысяч убитых, а бежало всего несколько сотен.
— А как велика была ливийская армия? — спросил с удивлением царевич.
— Шесть-семь тысяч.
— Быть не может! Неужели в такой стычке погибла вся армия?