— Ни за что. Просил только, чтоб я хорошо к нему относилась и когда-нибудь при случае замолвила за него словечко перед моим господином, сказав, что Дагон — вернейший его слуга.
— У тебя скоро будет полный сундук браслетов и серег, — сказал, улыбаясь, Гедеон. — Эх, — прибавил он, помолчав, — собери побольше драгоценностей, и убежим в нашу землю! Здесь нам всегда будет горько. Горько, когда плохо, а еще горше — когда хорошо.
— А что скажет мой господин? — спросила Сарра печально.
Отец покачал головой.
— Не пройдет и года, как твой господин бросит тебя, и многие ему помогут в этом. Если бы ты была египтянкой, он взял бы тебя к себе в дом. Но еврейку…
— Бросит? — повторила Сарра, вздохнув.
— Зачем горевать о том, что будет; все в руках божьих! Я пришел провести с тобой субботу…
— А у меня как раз прекрасная рыба, мясо, лепешки и кошерное[52]Кошерное — то есть ритуально чистое и дозволенное правоверным евреям к употреблению в пищу. вино, — поспешила вставить Тафет. — Да, кстати, я купила в Мемфисе семисвечник и восковые свечи… У нас будет ужин лучше, чем у самого господина Хайреса.
Гедеон вышел с дочерью на террасу. Когда они остались вдвоем, он сказал:
— Тафет говорила мне, что ты все сидишь дома. Почему? Надо выходить хотя бы в сад.