Особенною ревностью в правеже отличались монастырские приказчики. Стрелец Семён Иванов, служивший в Троице-Сергиевой лавре сборщиком податей, 6 мая 1679 года, напившись пьян, приехал в монастырскую деревню править поворотные деньги, и, собрав мир и сборных целовальников, поставил их на правёж, и целовальника, Моисея Фёдорова, стал бить поленом без милости, и, сбив его с ног, «влежач», обходя кругом, всего избил до самого увечья; причём говорил: «Дай мне полведра вина, а не дашь — прибью до смерти, не что де мне не сделаешь». Избив его, он украл у него рубль денег. Целовальники жаловались Троице-Сергиевой лавре. Был сделан обыск, все подтвердили показания целовальников, и монастырский собор решил: «А как бы они, крестьяне, не чинились сильны, и платежи платили, тогда бы и посылыциков не посылали, и на правеже б крестьяне не стояли».
Правёж совершался следующим образом. Являлись стрельцы с батогами, брали несостоятельного должника и босого ставили у приказа перед приездом туда судей, и отпускали не прежде их выхода. Праветчик, стоя возле должника, бил его по голой ноге без всякого милосердия, как свидетельствует Флетчер: «Flagris baculis que per suras et crura pedum graviter absque ulla misericordia caeduntur…» По словам Маскевича,[113] перед разрядом всегда стояло по утрам больше десяти таких праветчиков, которые, разделив между собою виновных, ставили их в ряд, и, начав с первого, били тростью, длиною в полтора локтя, поочерёдно ударяя каждого по икрам и таким образом проходя ряд от одного края до другого. За расправой наблюдал судья, глядевший из окна. Расправа производилась ежедневно, кроме праздников, от восхода солнца до десяти или одиннадцати часов утра, и каждый должник подвергался правежу по часу в день, пока не выплачивал долга, и велено было держать его на правеже не долее месяца. Правежи отсрочивались по случаю поминовения царей, цариц и царевен. Но, невзирая на закон, устанавливавший срок правежу, иногда били должников «через весь день от утра и до ночи». Издатель записок Желябужского[114] справедливо замечал, что сначала, вероятно, с примера татар, несчастных должников терзали до тех пор, пока они не издыхали, а поэтому московский царь, внося правёж в русское право, делал оговорку, что должники — дворяне и бояре — могли выставлять на правёж вместо себя людей своих. Что же касается до нещадного бития батогами, то Нейбауер[115] описал его так: батоги, жидкие палки длиною в аршин, берут служители в руки, раздевают человека, кладут его наземь, садятся ему на руки и на ноги, и бьют его палками до тех пор, пока двадцать или тридцать из них не изломаются; потом наказываемого переворачивают и бьют его по животу, наконец по бёдрам и по икрам. Наказанных батогами отвозили в телегах. Олеарий, бывший в Москве в 1633 и 1639 годах, приложил к описанию своего путешествия картинку, изображающую правёж и битьё батогами и кнутом. Картинка эта, перепечатанная с издания Олеария 1656 года в книге Тромонина «Достопримечательности Москвы», изображает московский Кремль, перед которым обширная площадь и на ней множество людей, которых, по словам того же Олеария, «бьют по коленям гибкими палками, толщиною в мизинец, так сильно, что несчастный, изнемогая от жестокой боли, испускает громкие крики и стоны; или же бьют кнутом по обнажённой спине, спустив руки несчастного на шею палача, а ноги вытянув за привязанную к ним верёвку».
От кнута больше всего доставалось корчемникам, и казнь над ними совершалась, по словам Олеария, следующим образом: «Тем, кого уличат в запрещённой продаже нюхательного табаку, привешивают на шею пачку табаку, а занимающемуся запрещённой продажей водки — фляжку с водкой, и таким образом водят попарно от площади до Кремля и обратно в сопровождении двух помощников палача, и всё это время бьют кнутом». Народ крепнул от правежей, и бывали люди, которые умели отстаиваться на правеже, и денег не платили; для таких праветчики имели наказ: «Если посадские на правеже начнут отстаиваться и денежный доход платить не станут, у таких дворы их, лавки и имения отписать на великого государя».
Народ не забыл этого правежа, и до сих пор ещё поёт о нём в песнях:
Били добраго молодца на правеже.
На Жемчужным перехрёстычке, [116]
Во морозы, во хрешшенские,
Во два прутика железные.
Он стоит, удаленькой, не тряхнется,
И русы кудри не шелохнутся,