Вместе с тем начался настоящий валовой пролёт уток, которые, за исключением клоктунов, появлялись до сих пор только отдельными небольшими стайками. Но теперь стадо за стадом, сотня за сотней, целые тысячи несутся к северу, останавливаясь для отдыха и продовольствия на Сунгаче, которая в буквальном смысле кишит и голенастыми птицами. День и ночь стоит здесь настоящий кагал от всевозможного крика, свиста и писка, среди которого нельзя разобрать отдельные голоса.
Такое обилие всяких птиц привлекло сюда и различных хищников, которые потихоньку поживляются от общего пира.
Белохвостые орланы везде сидят то парами, то в одиночку на высоких ивах, стоящих где-то по берегу реки, и терпеливо ждут какой-нибудь усталой или подстреленной утки. Не один раз этот хищник уносил у меня подбитых птиц, падавших на противоположную сторону реки, но зато и не один из них поплатился жизнью за своё нахальное воровство.
Ястреб тетеревятник, как хитрый разбойник, шныряет по кустам и ловит оплошных птиц. Сокол сапсан бьёт сверху летящее стадо уток и заставляет его мигом броситься на воду, чтобы там искать спасения от своего страшного врага.
Чёрный коршун парит широкими кругами в вышине и зорко высматривает для себя какую-нибудь добычу, часто остаток от обеда орла, ястреба или сокола. Даже сороки вместе с воронами и те держатся по берегу Сунгачи, поживляясь иногда чем бог послал.
Каждодневные охотничьи экскурсии делаются теперь баснословно удачны, так как уток можно настрелять сколько угодно, хотя притом очень много пропадает подстреленных и убитых, падающих на противоположную сторону и на середину реки. Моя лягавая собака, слазив раза два-три в воду, часто при морозе в несколько градусов, обыкновенно окончательно мёрзла после такого купанья, стучала зубами и не хотела итти вновь; да я и сам посылал её только за особенно редким или красивым экземпляром. Не было никакой надобности гоняться за всякой убитой уткой, когда в несколько минут можно было настрелять ещё целый десяток.
Иногда за одну охоту я убивал 30-40 штук и вообще всю весну продовольствовал как себя с товарищем, так равно двух своих солдат почти исключительно гусями да утками.
Обилие последних до того было велико, что они не только попадались на каждом шагу по реке, но даже беспрестанно садились, пока не начали таять болота, на лужи возле домика, в котором я жил.
Бывало, препарируя какую-нибудь птицу или занятый писанием своих заметок, я постоянно держал возле себя ружьё и стрелял садившихся на луже уток из разбитого окна комнаты, в которой жил; между тем как казаки, находившиеся на посту, делали то же самое из окна и сеней своей казармы, употребляя, за неимением дроби, крупную соль.
В то же время, не довольствуясь дневными охотами, я устроил на полынье озера засадки, в которые отправлялся вместе с товарищем за полчаса или час до рассвета. Ещё с вечера обыкновенно собирались сюда огромнейшие стада уток, проводили ночь жируя и утром, с восходом солнца, летели на Сунгачу. Этих-то уток и стреляли мы на рассвете, когда они целыми кучами подплывали к нашим шалашам.