Особую сложность составляло то, что записки были написаны по-французски, за исключением отдельных русских слов и выражений, но безупречное знание языка помогло Николаю Павловичу довести дело до конца и, расшифровав, перевести всё на русский язык.
Я поинтересовался, чьи это записки, но он ответил, что пусть это будет для меня сюрпризом, если я соглашусь передать их голландскому послу. Я согласился.
Николай Павлович решил принести записки вечером накануне моего отъезда в Москву - тогда я уже получил разрешение и носился по городу, добывая различные справки, необходимые для получения визы.
- А почему бы Вам не попытаться издать записки здесь? - наивно спросил я его. - Ведь если они представляют исторический интерес, их могут опубликовать - полтора века обезопасят любые события.
- Заблуждаетесь, молодой человек, - возразил мне Николай Павлович, вне зависимости от того, сколько веков прошло, кумир - если он всё ещё кумир - остается неприкосновенным.
Николай Павлович опаздывал, и я уже отчаялся его увидеть. У подъезда стояло такси, которое должно было отвезти меня на Московский вокзал. До отхода поезда оставалось меньше часа. У Николая Павловича телефона не было, адреса его я не знал, и я уже решился уходить, как раздался звонок в дверь. Это был он. В руках он держал папку с тесёмками. Он тяжело дышал лифт был сломан, и ему пришлось взбираться на пятый этаж. Я положил папку в сумку, и Николай Павлович проводил меня до такси.
- Я позвоню Вам. Бог в помощь. - сказал он. прощаясь со мной.
В такси я с жадностью раскрыл папку: на первой странице было выведено крупными буквами: "А. С. Пушкин. Тайные записки 1836 - 1837 годов". Я перевернул страницу - почерк был такой мелкий и витиеватый, а в машине было так темно, что я ничего не мог разобрать и решил прочитать записки в поезде.
Моё место было на нижней полке. Напротив меня оказалась толстая баба с лицом профсоюзной активистки. На верхних полках тоже залегли чьи-то тела.
Поезд отправился без опоздания. Я взял сумку и стал протискиваться в туалет, в надежде почитать там. Но огромная очередь не предвещала спокойного чтения.