Так как Воейков ведет себя хорошо, то думаю прислать и ему стихов — то ли дело не красть, не ругаться по-матерну, не перепечатывать, писем не перехватывать и проч. — люди не осудят, а я скажу спасибо.
Тиснуть еще стихи княгине Голицыной-Суворовой, возьми их от нее. Думаю, что Послание к Овидию, Вчера был день и Море могут быть, разнообразия ради, помещены в Элегиях — да и вообще можно переменить весь порядок. Réponse s’il vous plait[141].
Не напечатать ли в конце Воспоминания в Царском Селе с Notой[142], что они писаны мною 14-лет — и с выпискою из моих Записок (об Державине), ась?
Нет.
Да тиснуть еще мою Птичку да четыре стиха о дружбе: Что дружба? легкий пыл похмелья…[143]
122. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ
Конец марта — начало апреля 1825 г. Из Михайловского в Москву.
Надеюсь, что ты выздоровел — с нетерпением ожидаю о том официального известия. Брат перешлет тебе мои стихи, я переписываю для тебя Онегина — желаю, чтоб он помог тебе улыбнуться. В первый раз улыбка читателя me sourit[144] (Извини эту плоскость: в крови!..). А между тем будь мне благодарен — отроду ни для кого ничего не переписывал, даже для Голицыной — из сего следует, что я в тебя влюблен, как кюхельбекерский Державин в Суворова.
Занимает ли еще тебя россейская литература? я было на Полевого очень ощетинился за «Невский альманах» и за пародию Жуковского. Но теперь с ним помирился. Я даже такого мнения, что должно непременно поддержать его журнал. Хочешь? Я согласен.
Стихотворения мои отосланы в Петербург под Бирукова. Почти всё известно уже. Но всё нужно было соединить воедино. Изо всего, что должно было предать забвению, более всего жалею о своих эпиграммах — их всех около 50 и все оригинальные — но, по несчастию, я могу сказать, как Chamfort: Tous ceux contre lesquels j’en ai fait sont encore en vie[145], а с живыми — полно, не хочу ссориться.