— Что вам надобно? — спросил его Чарский на французском языке.
— Signor, — отвечал иностранец с низкими поклонами, — Lei voglia perdonarmi se…[68]
Чарский не предложил ему стула и встал сам, разговор продолжался на итальянском языке.
— Я неаполитанский художник, — говорил незнакомый, — обстоятельства принудили меня оставить отечество. Я приехал в Россию в надежде на свой талант.
Чарский подумал, что неаполитанец собирается дать несколько концертов на виолончели и развозит по домам свои билеты. Он уже хотел вручить ему свои двадцать пять рублей и скорее от него избавиться, но незнакомец прибавил:
— Надеюсь, Signor, что вы сделаете дружеское вспоможение своему собрату и введете меня в дома, в которые сами имеете доступ.
Невозможно было нанести тщеславию Чарского оскорбления более чувствительного. Он спесиво взглянул на того, кто назывался его собратом.
— Позвольте спросить, кто вы такой и за кого вы меня принимаете? — спросил он, с трудом удерживая свое негодование.
Неаполитанец заметил его досаду.
— Signor, — отвечал он запинаясь… — ho creduto… ho sentito… la vostra eccelenza mi perdonera…[69]