— Нет, нет, — сказал я, — я просто даю вам его взаймы, от чистого сердца.
— Grates vobis, Dominos, — сказал он.
Мы начали с церкви св. Гервасия, и там я купил только одну индульгенцию, ибо по части индульгенций я довольствуюсь малым, и прочитал несколько кратких молитв св. Бригитте, меж тем как Панург покупал индульгенции у всех продавцов и с каждым из них неукоснительно расплачивался.
Затем мы побывали в Соборе Богоматери, у св. Иоанна, у св. Антония и во всех других церквах, где только продавались индульгенции. Я больше не купил ни одной, а он прикладывался ко всем мощам и везде платил. На возвратном пути мы с ним зашли в кабачок «Замок», и он показал мне не то десять, не то двенадцать своих карманов: они были полны денег. Тут я перекрестился и спросил:
— Как это вам удалось в такое короткое время набрать столько денег?
Он же мне ответил, что понатаскал их с блюд, на которых лежат индульгенции.
— Когда я клал на блюдо первый денье, — пояснил он, — у меня это так ловко вышло, что сборщику показалось, будто я положил крупную монету. Потом я одной рукой захватил десяток денье, — а может, и десяток лиаров, а уж за десяток дублей-то я ручаюсь, — другой же рукой — целых три или даже четыре десятка, и так во всех церквах, в которых мы с вами побывали.
— Да, но вы обрекаете себя на вечные муки, как змей искуситель, — заметил я. — Вы — вор и святотатец.
— По-вашему так, а по-моему не так, — возразил он. — Ведь продавцы индульгенций сами мне дают эти деньги, — они предлагают мне приложиться к мощам и говорят при этом: «Centuplum accipies».[80] Это значит, что за один денье я имею право взять, сто, ибо слово accipies здесь следует понимать так, как его толкуют евреи, которые вместо повелительного наклонения употребляют будущее время. Могу вам привести пример из закона; Diliges Dominum и Dilige,[81] Поэтому, когда индульгенщик мне говорит: «Centuplum accipies», то он хочет этим сказать: «Centuplum accipe»,[82] я в таком именно духе толкуют эти слова раввины Кимхи, Абен Эзра, разные там масореты и рассуждает ibi[83] Бартол. Да и потом сам папа Сикст пожаловал мне ренту в полторы тысячи франков из церковных доходов за то, что я вылечил его от злокачественной опухоли, которая так его мучила, что он боялся остаться хромым на всю жизнь. Вот я сам себе, своими руками, и выплачиваю эту ренту из церковных доходов. Ах, мой друг! — продолжал он. — Если б вы знали, как я нагрел руки на крестовом походе, вы бы ахнули от изумления! Я заработал на нем более шести тысяч флоринов.
— Куда же они девались, черт побери? — вскричат я. — Ведь у вас ничего не осталось.