Гришин внимательно слушал Сыча, скинув прикрывавшую его попону, и спросил:
— А чего ж ты плел, когда тебя комбриг спрашивал? Путаешь ты што-то… А тетка где же тут?
Сыч не сразу ответил.
— Подумаешь, а что за птица комбриг-то? Я его не спрашивал, кто он да откуда. Ну, и сбрехнул, что в голову пришло. Сам-то он кто такой? Мож быть, он афицер или помещик? Вон у него рыло-то какое, в три дня не объедешь.
Быстро встал Гришин.
— Ты говори, говори, да не забрехивай, — с дрожью в голосе закричал он. — Про себя плети, что хочешь, твое дело, а командира бригады не тронь. У нас его все знают кругом на десятке шахт. Он старый революционер, в ссылке был. У нас в шахте скрывался. При белых от расстрела сколько спас шахтеров… Офицер, — передразнил Гришин Сыча. — Помещик. Это ты про себя скажи. В двух соснах путаешь.
Гришин сел, натянул сапоги и, сходя с крыльца, сказал:
— Иду на лошадей досмотреть.
Сплюнув, сказал Воробей:
— Зря ты, Сыч, хреновину порешь. Пра зря.