Солнце пекло открытую шею Белявского, телега кое-где встряхивала, и сон его был безгрезной тяжелой дремотой. И с каждым ежесекундным пробуждением, с назойливостью овода, мелькала в голове мысль о письме, делая дремоту слишком чуткой. Когда же, над самым его ухом, раздался ни на что непохожий крик Рувима, он разом вскочил и глянул.
По тракту быстро уезжала нагруженная чем-то телега, а за ней, неистово крича, гнался человек.
Белявский рванулся с телеги и, не отдавая себе отчета, что делает — выстрелил. Потом, видя, что подвода все также мчится к местечку, он бросился вдогонку за ней, оставив на дороге недоумевающих подводчиков.
XVII
В этот раз лавочнику Ивану Ивановичу с самого начала не повезло с поездкой.
Запрягая второпях, он забыл надеть шоры своему еще молодому жеребцу, и тот, в пути, пугался на каждом шагу. Боясь, чтобы лошадь не разнесла, Иван Иванович медленно ехал проселками и только в полдень благополучно миновал Березовку.
Опасность встречи с таможенниками прошла: до местечка оставалось не более трех верст. И Иван Иванович, покуривая, спокойно сидел на своих мешках.
Но у самого тракта жеребец, почуя лошадей, заволновался и стал прибавлять шаг. А как только впереди показалась фигура, машущая руками, он неожиданно натянул вожжи и понес.
Белее своих мешков сидел лавочник. Он уперся в передок телеги, стараясь сдержать лошадь, и ничего не соображал. Когда же пуля взвизгнула у его плеча, он только сжался в комок, не видя, что на рыжей шерсти коня запекся ярко-красный сургуч.
Конь сделал еще несколько прыжков и вдруг, со всего размаха, грузно упал на бок, ломая своей тяжестью оглоблю.