Что касается эмигрантов, то попрежнему воспрещался въезд во Францию тем из них, которые покинули ее добровольно для того, чтобы поднять оружие против отечества. По отношению к другим французам, изгнанным, сосланным или подвергшимся разного рода проскрипциям, были приняты различные смягчающие их участь меры. Жертвы фрюк-тидорского переворота, в том числе и Карно, получили разрешение вернуться. Возвращены были также некоторые члены либеральной партии Учредительного собрания, как, например. Лафайет, Латур-Мобур, Ларошфуко-Лианкур, и некоторые крайние республиканцы, как Барер и Бадье. Из числа монархистов эта амнистия не была распространена на Пишегрю, из республиканцев — на Вильо-Варенна. Отменено было постановление 4 фримера (25 ноября), которым 34 республиканца взамен приговора 20 брюмера об изгнании их из пределов Франции были отданы под надзор полиции.

Таким образом, накануне или во время плебисцита правительство задобрило своей политикой все партии; произошло как бы общее разоружение всех лагерей, и при подсчете голосов, произведенном 18 плювиоза VIII года (7 февраля 1800 г.), оказалось, — если верить цифрам, приведенным в Bulletin des his, — что конституция была принята 3 011 007 голосами против 1562. В числе отвергших ее обращали на себя внимание имена бывших членов Конвента — Камюса и Лекуантра; среди высказавшихся за конституцию в парижских списках значилось множество артистов, ученых, литераторов, профессоров Естественно-исторического музея, Коллеж де Франс (College de France) и Медицинской школы, членов Института (в который входило пять академий) и пр., словом — весь цвет умственной аристократии. Здесь же фигурируют имена бывших членов Конвента: монтаньяров Мерлино, Лериса, Ле-киньо и Бреара, и еще более знаменательное имя бывшего военного министра Бушотта, убежденного республиканца.

II. «Десятилетнее» консульство

Введение в действие конституции VIII года. Первое заседание коллегии трех консулов, назначенных новой конституцией, состоялось 4 нивоза VIII года (25 декабря 1799 г.), т. е. за 44 дня до того, как сделалось известным о принятии конституции народом[7]. С первого же заседания прекратилась робкая политика временного Консульства: стремительная энергия Бонапарта, точно вихрь, увлекает его товарищей. Этот день 4 нивоза был отмечен знаменательными речами и актами. В прокламации первого консула к французам прозвучал новый тон: устойчивость правительства, сильная армия, твердый порядок, правосудие и умеренность — таковы были слова, сменившие собой революционные принципы и революционный язык. В этот же день было назначено семь министров: министр юстиции — Абриаль, иностранных дел — Талейран, военный — Бертье, внутренних дел — Люсьен Бонапарт, финансов — Годэн, флота и колоний — Форфэ, общей полиции — Фуше[8]. Назначен был государственный секретарь, который должен был состоять при консулах для ведения протоколов их заседаний и контрассигнирования правительственных актов; это был Г.-Б. Маре, будущий герцог Бассано. Государственный совет был создан и получил свою организацию еще накануне, 3 нивоза. Этот совет, на который было возложено редактирование законопроекта и предписаний центральной администрации, в спорных случаях подготовлял текст решений консулов. Он же решал вопросы о предании суду должностных лиц. Сверх того, ему была вверена неопределенная и опасная власть «истолковывать смысл законов» по требованию консулов. Государственный совет был главным орудием политики Бонапарта — орудием властвования; здесь он председательствовал и произносил речи, сначала — до победы при Маренго, сделавшей его деспотом, — склоняя советников к своим замыслам силою слова, потом подавляя и запугивая их часто грубым изъявлением своей воли. Протоколы этого Совета не сохранились, но у нас есть мемуары нескольких членов его: Тибодо, Редерера, Пеле (от департамента Лозеры), Мио де Мелитб. Вот каковы были вначале его организация и личный состав: военная секция — председатель Врюн, члены: Дежан, Лакюе, Мармон и Петье; секция флота — председатель Гантом, члены: Шампаньи, Флериё, Лескалье, Редон и Кафарелли; финансовая секция — председатель Дефермон, члены: Дюшатель (от департамента Жиронды), Девен, Дюбуа (от департамента Вогез), Жолливе, Ренье и Дюфрен; секция гражданского и уголовного законодательства — председатель Булэ (от департамента Мёрты), члены: Берлье, Моро де Сен-Мери, Эммери и Реаль; секция внутренних дел — председатель Редерер, члены: Бенезек, Крете, Шапталь, Реньо (из Сен-Жан д'Анжели) и Фуркруа. Генеральным секретарем Совета был Локре[9]. Этот Совет был сформирован к четырем часам дня того же 4 нивоза и тотчас же высказал мнение, что, по общему смыслу новой конституции, все законы, воспрещавшие бывшим дворянам и родственникам эмигрантов доступ к общественным должностям, должны быть признаны упраздненными. Это обстоятельство было чрезвычайно важно: Бонапарт с первой же минуты показывает, что в случае надобности он будет издавать законы только через Государственный совет, минуя Трибунат и Законодательный корпус[10].

Согласно конституции, Сийес, Роже Дюко, Камбасерес и Лебрён составили список граждан, которые должны были образовать большинство Охранительного сената. Они выбрали людей достойных, которые почти все оказали ценные услуги делу революции: Монжа, Вольнея, Гара, Гарран-Кулона, Келлермана, Кабаниса. Сийес и Роже Дюко вступили в Сенат по прямому указанию конституции; затем состав Сената был путем кооптации доведен до определенного законом числа — 60 членов. В эту вторую категорию попали большею частью люди менее известные; однако в их числе были Добантон, Лагранж и Франсуа (из Невшато). Сенат тотчас избрал 300 членов Законодательного корпуса и 100 членов Трибуната, не обнаружив в своем выборе ни партийной узости, ни раболепия. Напротив, в Законодательный корпус вошли почти исключительно наиболее выдающиеся из бывших членов различных революционных собраний с заметным предпочтением в пользу деятелей 1789 года, но не были исключены ни горячие республиканцы вроде Грегуара, Бреара и Флорана Гюйо, ни даже личные противники Бонапарта, как Дальфонс, который в Совете старейшин оказал резкое противодействие перевороту 18 брюмера. В состав Трибуната вошли люди, по характеру и прошлому своему подходившие для той роли конституционной оппозиции, ради которой, казалось, было создано это учреждение; сюда вошли Андриё, Байльёль, Мари-Жозеф Шенье, Бенжамен Констан, Жан де Бри, Деменье, Женгене, С.-Жирарден, Жар-Панвилье, Лалуа, Ларомигьер, Пеньер. Трибунат и Законодательный корпус твердо и толково выполняли свой долг, стойко борясь пробив нарождающегося деспотизма, и не раз отвергали реакционные законопроекты. Но эти два собрания, столь выдававшиеся по своему личному составу, не могли считаться национальным представительством; это не были даже те нотабли, которые предусмотрены были конституцией: избрание нотаблей было отсрочено до IX года. Поэтому их оппозиция оказалась бесплодной и бессильной, и Бонапарт сломил ее без труда.

Новый режим по делам печати. Пока периодическая печать была свободна, Бонапарт мог каждую минуту опасаться, что общественное мнение пробудится и обратится против него. Пользуясь терпимостью временного Консульства, часть газет не то чтобы проявляла резкую или даже только твердую оппозицию новому порядку, но все же осмеливалась отмечать некоторые недостатки конституции и первые злоупотребления деспотизма. Так, Gazette de France в номере 26 фримера (17 декабря) говорила: «24-го числа во всех округах Парижа оглашена конституция. Вот анекдот, свидетельствующий об остроумии парижан. Муниципальный чиновник читал текст конституции, и давка среди жаждавших слышать его была так велика, что никому не довелось услышать ни одной полной фразы. Одна женщина говорит своей соседке: — Я ничего не слыхала. — А я не проронила ни единого слова. — Ну, что же есть в этой конституции? — Бонапарт».

В таких насмешливых анекдотах проявлялась оппозиция некоторых газет. Бонапарт боялся, что эта оппозиция в союзе с оппозицией в Трибунате и Законодательном корпусе помешает ему стать властителем. Указом 27 нивоза VIII года (17 января 1800 г.) он приостановил на время войны все выходившие в Париже политические газеты, за исключением следующих тринадцати: Moniteur, Journal des Debate, Journal de Paris, Bien Informe, Publiciste, Ami des his, Chef du cabinet, Citoyen frangais, Gazette de France, Journal du soir des freres Chaigneau, Journal des defenseurs de la patrie, Decade philosophique, Journal des hommes libres. Несомненно, лучшие парижские газеты все-таки уцелели, в том числе даже оппозиционная Gazette de France; но Монитер, крупнейшая из тогдашних газет, с 7 нивоза сделался официальным органом, а остальным двенадцати было объявлено, что они будут немедленно закрыты, если станут помещать «статьи, способные подорвать уважение к «общественному согласию», к «суверенитету народа и к славе армии», или если дадут место на своих столбцах «нападкам на правительства и нации, находящиеся в дружбе или союзе с республикой, хотя бы такие статьи были заимствованы из иностранных периодических изданий». В общем прессе была воспрещена малейшая оппозиция; первый консул мог осуществлять свои честолюбивые планы безнаказанно и среди почти полного молчания общества. Действительно, постановлением 27 нивоза VIII года (17 января 1800 г.) открывается эра деспотизма.

Учреждение префектур и преобразование администрации. Деспотизм лежал уже в основании самой конституции VIII года, но в замаскированном виде, наполовину скрытый в ней под различными формулами, которые Бонапарт (как он сам позднее признался однажды, говоря об итальянской конституции) позаботился сделать в достаточной мере краткими и туманными. В тот самый день, когда стало очевидным, что конституция принята Францией, маска была сброшена, и первый консул представил Трибунату и Законодательному корпусу законопроект (ставший законом 28 плювиоза VIII — 17 февраля 1800 г.) о преобразовании администрации, устанавливавший безусловную централизацию и лишавший в пользу одного человека весь народ всякого участия в избрании какого бы то ни было должностного лица (от прежнего своего суверенитета народ сохранял лишь право прямого избрания мировых судей). По конституции территория республики должна была делиться на департаменты и коммунальные округа. Реформа сохранила прежнее деление на 88 департаментов с тем только отличием, что был уничтожен департамент Мон-Террибль, слившийся теперь с департаментом Верхнего Рейна. Что касается коммунальных округов, о которых конституция упоминала, не определяя их границ, то можно было думать, что это означало сохранение тех кантональных муниципалитетов, с помощью которых творцы конституции III года пытались создать истинное коммунальное самоуправление. Но именно эти достаточно жизнеспособные и дееспособные коммуны могли бы оказаться серьезным препятствием для деспотической централизации. Поэтому были восстановлены старые муниципалитеты в том виде, в каком их установило Учредительное собрание и в каком они существуют до сих пор, т. е. было восстановлено мелкое административное дробление, парализовавшее муниципальную жизнь. Под именем arrondissements были восстановлены, но только в уменьшенном числе, округа, упраздненные Конвентом. Что касается административного персонала, то хотя конституция позволяла думать, что он будет назначаться исполнительною властью, но из нее нельзя было заключить, что вся административная власть как в департаментах, так и в округах будет вверена одному лицу; между тем статья 3 закона 28 плювиоза гласит, что «административная власть вручается одному префекту». В каждом округе должен был находиться подчиненный ему супрефект. Это было восстановление интендантов с их субделегатами, какие правили Францией при старом порядке, с облечением их большею властью, потому что теперь их власть не ограничивалась никакими корпорациями, никакими учреждениями, никакой традицией. Мотивировка закона устанавливала в принципе, что «управлять должен один человек, а обсуждать— многие». «Суждения» могли быть двоякого рода: 1) суждения, относившиеся к распределению налогов, что было поручено генеральным советам, окружным советам и муниципальным податным агентам; 2) суждения по спорным делам административного характера; они были поручены советам префектуры. Генеральные и окружные советы, избиравшиеся на три года, заседали лишь пятнадцать дней в году и производили разверстку прямых налогов между округами и коммунами. Кроме того, Генеральный совет вотировал на покрытие департаментских расходов дополнительные сборы, так называемые «добавочные сантимы» (centimes addi-tionnels), которыми префект распоряжался по собственному усмотрению и раз в год давал отчет в их расходовании Генеральному совету, причем последний мог лишь «заслушать» этот отчет и выразить свое мнение о нуждах департамента. Права муниципальных советов были несколько шире: они могли не только выслушивать, но и обсуждать приходо-расходный отчет мэра, представляемый затем супрефекту, который и утверждал его окончательно; они обсуждали вопросы о займах, местных таможенных сборах и т. п. Ведение метрических книг, так же как и полицейский надзор, поручалось мэрам и их помощникам, но в городах с населением свыше 100 000 человек полиция находилась в руках правительства. Париж был подчинен особому режиму и имел своего префекта полиции. Префекты, супрефекты, члены генеральных и окружных советов, мэры, их помощники и муниципальные советники назначались первым консулом, а чиновники местной администрации — префектами. Для разбора спорных дел в каждом департаменте был учрежден трибунал, который под именем совета префектуры состоял, смотря по департаменту, из пяти, четырех или трех членов, назначаемых первым консулом; префект имел право председательствовать в этом трибунале и в случае разделения голосов его голос давал перевес. Таким образом, отделив сначала административную власть от судебной, творцы закона позднее смешали эти две компетенции в иптересах деспотизма.

Внесение этого законопроекта повергло в ужас Трибунат; либеральные члены Трибуната увидели в пем узаконенную систему тирании. Докладчик — это был Дону — подверг его жестокой критике, но в заключение высказался за его принятие на том единственном основании, что отвергнуть его было бы опасно. Печать безмолвствовала, и Трибунат чувствовал себя бессильным. Было произнесено несколько красноречивых речей против этого уничтожения всех вольностей, но в копце концов Трибунат принял законопроект большинством 71 голоса против 25, то же сделал Законодательный корпус большинством 217 против 68. Таким путем организовался деспотизм; но сначала он дал себя знать лишь благими последствиями благодаря искусному подбору префектов и супрефектов, сделанному Бонапартом[11], и благодаря тому, что вначале он мог быстро внести в администрацию всевозможные улучшения, подсказанные ему его гением. Администрация была проста, действовала быстро и нелицеприятно; говорили, что она «возбуждает зависть Европы». Лишь постепенно она стала грубою и тираническою, по мере того как сам диктатор из «доброго» деспота превращался в дурного деспота.

Новые нравы. Это превращение совершалось медленно, и современники плохо различали его последовательные стадии. В момент принятия конституции VIII года Бонапарт сохранял еще своего рода республиканскую простоту. Лишь 30 плювиоза (19 февраля 1800 г.) он водворился в Тюильри, как это предписывал ему закон. Консульского двора еще не существовало. Сначала Бонапарт пожелал окружить себя собранием статуй героев: он велел украсить парадную галерею Тюильри статуями Демосфена, Александра Великого, Ганнибала, Сципиона, Брута, Цицерона, Цезаря, Тюренна, Конде, Вашингтона, Фридриха Великого, Мирабо, Марсо и др. Бонапарт сохранил отчасти республиканский церемониал, и в обиходе попрежнему употреблялось исключительно обращение «гражданин»[12]. По получении известия о смерти Вашингтона был объявлен траур во имя идей свободы и равенства. Но наряду с республиканскими обычаями начинают уже сказываться новые нравы или, вернее, робко возвращаются нравы «старого порядка». Снова открываются костюмированные балы в Опере; здесь — частью из реакционных симпатий, частью ради насмешки — наряжаются монахами, советниками парламента. Блестящий бал, данный Талейраном 6 вантоза VIII года (25 февраля 1800 г.), обнаружил стремление первого консула окружить себя представителями как старого, так и нового порядка: здесь были де Куаньи, Дюма, Порталис, Сегюр-старший, Ларошфуко-Лианкур, де Крильон, г-жи де Верженн, де Кастеллан, д'Эгильон, де Ноайль. Во время переворота 18 брюмера и в период временного Консульства Бонапарт окружал себя почти исключительно деятелями 1789 года, либералами, членами Академии; теперь он начинает подбирать себе новых людей для своего будущего двора и подыскивает их среди представителей старого порядка, потому что, как выразился он однажды об аристократах, «только эти люди и умеют служить». Либералы, принимавшие всерьез свою роль трибунов или законодателей и уже пытавшиеся стать в оппозицию, раздражали Бонапарта, и он насмешливо называл их идеологами.