Орсини и кризис 1858 года. Бомбы, брошенные перед Парижской оперой 14 января 1858 года итальянским заговорщиком Орсини, хорошо известным в Лондоне и высоко ценимым английской публикой в качестве политического лектора, убили не императора французов, а британское министерство. Напечатанные по бестактности Монитера приветственные адреса императору, называвшие Англию лабораторией политических убийств, страшно возмутили общественное мнение, а представленный министерством и направленный против иностранных эмигрантов билль произвел впечатление какой-то пошлости[216]. «Непопулярность лорда Пальмерстона, — писал принц Альберт, — превосходит всякое вероятие. Смешно слышать, когда старые его поклонники начинают говорить о нем. В палате общин ему почти не дали раскрыть рта». Министр защищался с величайшей резкостью, которая не принесла ему никакой пользы. Он был низвергнут большинством 19 голосов. Одни тори могли принять власть во время этого небывалого затмения его престижа.
Консервативная интермедия. Второе министерство Дерби — Дизраэли положило под сукно билль об иностранцах и осуществило две важные реформы. Оно отменило для депутатов обязательство владеть земельной собственностью. Этим оно покончило с освященной обычаем плутней, выражавшейся в том, что многие кандидаты заведомо ложно именовали себя землевладельцами. А затем оно решило давно уже поставленный вопрос о допущении евреев в парламент.
Министр иностранных дел лорд Мальмсбёри и сама королева в письме к Наполеону III тщетно старались предотвратить итальянскую войну. Дело итальянского освобождения, очевидно для всех связанное с военной славой Бонапарта, еще не пользовалось особенной популярностью. Потерпев неудачу с этой стороны, консервативный кабинет обратился к неизбежному, но вместе с тем и неразрешимому вопросу об избирательной реформе. Дизраэли хотел использовать к собственной выгоде и к выгоде своей партии реформистское движение, но составленный им законопроект устранял рабочие массы от пользования избирательным правом. Патриарху избирательной реформы лорду Джону Росселю нетрудно было добиться провала этого законопроекта. Общие выборы 1859 года, состоявшиеся в атмосфере тревоги, возбужденной французскими победами в Италии, не дали консерваторам нужного большинства, и молодой виг из аристократического рода, маркиз Гартингтон, заслужил свои первые парламентские шпоры[217], низвергнув консервативный кабинет.
Последнее министерство Пальмерстона (1859–1865). Для составления нового правительства по необходимости пришлось обратиться к старому дипломату-патриоту, хоть ему и исполнилось в то время уже 75 лет. Но ему нужны были выдающиеся товарищи — «министерство всех талантов» и едва ли не всех партий. В области внутренней политики премьера можно было считать консерватором. Бок о бок с ним очутились один знаменитый виг и один прославленный «пилит» — Россель в министерстве иностранных дел и Гладстон в министерстве финансов. Первый, конечно, поспешил внести очередной билль об избирательной реформе — обычное проявление его темперамента. Но в ту минуту он главным образом хлопотал об осуществлении принципа «Италия для итальянцев»; и в этой области ему несколько раз удалось восторжествовать исподтишка над Наполеоном.
Волонтеры и торговый договор 1860 года. Император французов, к которому Пальмерстон так хорошо относился и из-за которого он дважды лишился власти, со времени присоединения Ниццы и Савойи внушал министру только недоверие. И Пальмерстон спешил прежде всего принять меры против возможного французского нашествия, организовав фортификационные работы и сформировав корпус волонтеров.
Это не помешало министерству Пальмерстона заключить с Наполеоном III торговый договор, но последний был делом не столько премьера, сколько Гладстона и Кобдена. Не имея никакого официального титула, Кобден, незадолго до того отклонивший портфель министра торговли, пользовался за последние годы огромным политическим влиянием, а в Тюильри он был принят как уполномоченный английского народа по экономическим делам. Ни английский народ, ни его парламентские представители не были безусловно единодушны в своем одобрении этого договора. Фабриканты, задетые в своих интересах, старые противники свободной и манчестерской школы, шовинистически настроенные моралисты, испуганные опасностью, которой бордосские вина[218] угрожали британским добродетелям, — составили коалицию, но не могли устоять перед ораторским талантом канцлера казначейства Гладстона.
Понижение налога на бумагу. Продолжая неуклонно эволюционировать в сторону передового либерализма, Гладстон предложил отмену налога, некогда введенного не столько с фискальными, сколько с полицейскими целями. Обложение бумаги высоким пошлинным сбором делало безусловно невозможным нарождение дешевых газет, и тем не менее многие лица, даже исповедовавшие либеральные принципы, считали полезным поддерживать стоимость газет на возможно более высоком уровне, полагая этим предохранить прессу от неизбежной демагогии и низкой распущенности нравов. Кроме того, налог, уплачиваемый владельцами бумажных фабрик и перелагаемый ими на публику с ростовщическими процентами, не столько стеснял их, сколько давал им возможность быстро обогащаться, и представители их интересов в парламенте предпочитали сохранить эту монополию.
Поэтому, хотя многие государственные люди, сознававшие огромное воспитательное значение периодической печати, стремились удешевить газеты и таким образом сделать их общедоступными, предложенная Гладстоном реформа прошла при самом ничтожном большинстве голосов. Ввиду этого лорды, следуя призыву 90-летнего старца Линдхёрста, сочли себя в праве отвергнуть законопроект. Вопрос социальной политики осложнился конституционным вoпpocом: имеет ли право наследственная палата восстанавливать налог, отмененный избирательной палатой? Передовые писатели заговорили о том, что надо разогнать лордов и выбросить в Темзу обломки «золотой палаты». Однако нация оказалась далеко не столь страстной: она обсуждала вопрос очень оживленно, но не теряя хладнокровия. На многочисленных митингах, состоявшихся по этому поводу, ораторы избегали выражений, оскорбительных для пэров. При этом молчаливо предполагалось, что последние больше не позволят себе подобных выходок. И, действительно, реформа прошла в следующем году.
Партии и американская междоусобная война (1861–1865). Это поколение, так много помышлявшее о хозяйственных интересах, пережило тяжелый кризис во время войны между северными и южными штатами Северной Америки. Высшие и средние слои английского общества, на словах исповедовавшие аболиционистские принципы, фактически склонялись на сторону южных, рабовладельческих штатов. Это обстоятельство объясняется несколькими причинами: во-первых, англичане не верили в искренность северян, зная их крайне пренебрежительное отношение ко всякому человеку, имевшему у основания ногтя черное пятно[219]. А затем южные плантаторы были джентльмены и добывали (быть может, средствами несколько предосудительными) хлопок, необходимый для нормального течения английской экономики. Юг, придерживавшийся принципов свободной торговли, открывал обширный рынок для английских товаров, тогда как северные федералисты старались развить собственную индустрию и являлись сторонниками протекционизма.
Оплошность одного американского офицера чуть было не сыграла роль искры, брошенной в пороховой погреб: на английском судне, шедшем в Европу, он арестовал уполномоченных, посланных южным правительством для дипломатических переговоров. К счастью, президент Линкольн поспешил выразить свое порицание поступку этого офицера. Принц Альберт, лежавший уже на смертном одре, оказал своему приемному отечеству последнюю услугу, упросив смягчить выражения депеши, составленной в очень резком тоне. Но англичане допустили еще более серьезное нарушение нейтралитета, позволив вооружить на Виркенхедских верфях военный крейсер для южных штатов. Грозная «Алабама» нанесла огромный ущерб торговому флоту северян. Тем временем «хлопковый голод» причинял жестокие страдания промышленному населению Ланкашира. Но рабочие держались превосходно, отказываясь возвысить свой голос против антирабовладельческой демократии, защитницы правого дела.