Султан отозвал Омер-пашу из Бухареста и весной 1850 года послал его в Боснию; тогда русские агенты, воспользовавшись невыносимыми страданиями болгарской райи, подняли ее против мучителей болгарского народа — спахий. Их неизбежное поражение должно было доставить русскому царю предлог для вмешательства. Несчастные крестьяне, вооруженные большей частью косами и окованными железом дубинами, не могли устоять против турок. Началась дикая расправа, по она была столь быстро остановлена внезапным возвращением Омер-паши, что русские не успели вмешаться.
Омер-паша, назначенный генерал-губернатором Европейской Турции, даровал полную амнистию писургентам и воспользовался обстоятельствами для того, чтобы принудить болгарских спахий к признанию реформ (танзимата); к этому же он принудил и боснийских беков, против которых поспешил возобновить кампанию. Обещанные танзиматом вольности быстро успокоили райю, которая начала даже помогать турецким солдатам преследовать взбунтовавшихся беков. В целях успления турецкого могущества Омер-паша сам поспешил применить наиболее важные постановления танзимата; он обложил беков налогами наравне с райей[119] и начал набирать рекрутов среди христиан, как и среди мусульман; эта система дала ему часть лучших сил той армии, которой вскоре суждено было остановить движение русских войск у подошвы Балкан.
Россия и Турция. Быстрое подавление боснийского и болгарского восстаний, энергичный отказ султана выдать царю и австрийскому императору венгерских эмигрантов, тот факт, что султан принудил даже египетского вице-короля применить танзимат (май 1852 г.), — все это показывало, что турки начинают снова собираться с силами. Николай I не мог остаться к этому равнодушным. С момента своего вступления на престол он выжидал удобного случая, чтобы силой (как во время заключения Адрианопольского договора) или дипломатическим путем (как во время заключения конвенции в Ункяр-Искелеси) завладеть наследством «больного человека»[120]. А так как реформы Абдул-Меджида и энергия Решид-паши, изменяя условия существования «больного», могли вернуть его к жизни, необходимо было ускорить события. Урегулирование конфликта, возникшего в 1851 году между Россией и Францией по поводу обладания «святыми местами», доставило Николаю предлог для разрыва с Турцией.
Вопрос о «святых местах». Двенадцативековая традиция[121], подтвержденная многочисленными фирманами, обеспечивала католикам, или «латинянам», состоявшим под покровительством Франции, охрану «святых мест» в Иерусалиме и Вифлееме. Эта привилегия с незапамятных времен возбуждала зависть армян и греков, неоднократно пытавшихся оспаривать это право у католиков. В 1757 году им удалось захватить некоторые святыни; несмотря на протесты и требования Франции, этот инцидент не был улажен еще в 1789 году. А так как революционные правительства и империя совершенно не интересовались этим вопросом, то в 1808 году греки, при решительной поддержке православных русских, окончательно отняли у католиков обладание «святыми местами».
Политика Наполеона III. Реставрация и Июльская монархия не пытались добиться от султана перемены в положении дел, хотя этот вопрос имел важное значение для французского престижа и влияния на Востоке. Но все изменилось с того момента, как Наполеон III сделался президентом; он не намерен был допускать какого бы то ни было отступления от исторических прав Франции, особенно, если это отступление могло пойти на пользу царю Николаю. С другой стороны, он нуждался в духовенстве для успехов своей внутренней политики, а выступая защитником католических интересов в «Святой Земле», он привлекал к себе симпатии духовенства. Наконец, в конфликте на Востоке, где интересы Австрии и России были в силу обстоятельств противоположны, он, по-видимому, усматривал вернейшее средство поссорить обе эти державы и изолировать Австрию на случай итальянской войны, о которой он уже тогда помышлял.
В мае 1851 года французский посол маркиз де Лавалетт потребовал от Высокой Порты предоставления латинянам: в Иерусалиме — гробницы и купола святого гроба в церкви того же имени, а также совместного с православными владения «камнем преткновения»; на Голгофе — гробниц франкских королей и совместного владения голгофским алтарем; Гефсиманской церкви и гробницы пресвятой девы; верхней Вифлеемской церкви с примыкающими к ней садами и кладбищами. Султан признал основательность французских требований, но ввиду протестов со стороны России сохранил существовавшее положение (status quo).
Тогда в Константинополе начался между Францией и Россией настоящий поединок, который принял особенно резкий характер вследствие поведения Николая по отношению к Наполеону после восстановления империи. Усматривая в этой реставрации вопиющее нарушение трактатов 1815 года, раздраженный тем, что новый император ссылается на плебисциты и революционный принцип народного верховенства, царь хотел, чтобы старые монархии отказались признать Наполеона III или по крайней мере держали его на почтительном расстоянии. Но он сам должен был признать Наполеона III в начале января 1853 года; он сделал это с величайшей неохотой и вместо традиционного эпитета «брат» употребил в своем письме выражение «добрый друг»; объяснения русского посланника еще сильнее подчеркнули оскорбительный характер царского намерения[122].
Проекты Николая и Англии. Император, глубоко оскорбленный этими приемами Николая, естественно, меньше чем когда-либо расположен был сделать какие бы то ни было уступки царским претензиям в Палестине. С другой стороны, Николай, ободряемый робостью султана, счел нужным действовать смело и предпринять решительный шаг. Если бы ему удалось осуществить свой план, он сразу вернул бы себе то привилегированное положение, которое одно время было ему обеспечено договором в Упкяр-Искелеси, и действительно установил бы русский протекторат над Турцией; в случае же неудачи он получил бы столь давно ожидаемый предлог для объявления войны Турции. Но при этом Николай совершил ошибку, преждевременно раскрыв британскому правительству план, осуществление которого, как он полагал, было бы трудным без согласия и содействия Англии.
Во время одного бала, происходившего в Петербурге 9 января 1853 года, царь в разговоре с английским посланником сэром Гамильтоном Сеймуром высказал свое удовольствие по поводу дружественных отношений между русским и английским правительствами. «Когда мы действуем согласно, — сказал Николай, — я совершенно равнодушно отношусь к Западной Европе: то, что делают или думают другие, имеет мало значения». А через пять дней он пригласил к себе посланника и повел речь о турецком вопросе. Турция, по его словам, впала «в состояние такой дряхлости», что этот «больной человек» может внезапно умереть и «остаться на руках» у держав. Царь полагал, что было бы неблагоразумно «довести дело до такого сюрприза», не выработав заранее «какой-нибудь системы» и не установив «предварительного соглашения». «Я хочу поговорить с вами как с другом и джентльменом, — прибавил царь. — Если мне удастся столковаться с Англией по этому вопросу, остальное мне не важно: я решительно не интересуюсь мнением и действиями других». При этом он напомнил, что во время своей поездки в Лондон в 1844 году он уже пытался войти по этому поводу в предварительное соглашение с английским правительством.
Впрочем, Николай на этот раз не стал входить в подробности своего проекта; окончательно он раскрыл свои карты при третьей беседе, 21 февраля. По словам императора, он не унаследовал «тех мечтаний, которыми любила тешиться императрица Екатерина»; он не хочет «постоянной оккупации Константинополя русскими», но он не хочет также, чтобы Константинополь был занят англичанами, французами или какой-либо другой великой державой. Он не намерен допустить восстановления Византийской империи или территориального расширения Греции, способного превратить ее в «сильное государство». Еще меньше он потерпит раздел Турции на мелкие республики, которые «послужили бы готовым убежищем для революционеров». Дунайские княжества сохраняют свою независимость под покровительством России. «Аналогичное устройство получают Сербия и Болгария». «Что касается Египта, — продолжал Николай, — я прекрасно понимаю важное значение этой территории для Англии… Если в случае падения и раздела Оттоманской империи вы завладеете Египтом, я не стану делать против этого никаких возражений. То же самое я могу сказать относительно Крита; этот остров вам подходит, и я не вижу, почему бы он не мог войти в состав английских владений». Разговор закончился следующими словами: «Предложите вашему правительству высказать свое мнение по этому вопросу. Я прошу от него не обязательств или формальной конвенции, а свободного обмена мнениями и слова джентльмена. Между нами этого довольно».