Социал-демократия. В течение десяти лет со смерти Лассаля (1864), до конгресса в Готе (май 1875 г.)[166], рост социалистической партии задерживался внутренней борьбой, происходившей между посредственными учениками красноречивого агитатора и приверженцами Карла Маркса; Готская программа еще представляла собой компромисс, в котором интернационализм прикрыт был неясными формулами, а к проектам обобществления орудий производства примешивалась идея кооперативов, создаваемых государством. Как бы то ни было, конгресс объединил всех рабочих, сочувствовавших идее радикального преобразования общества, в «немецкую социал-демократическую рабочую партию», резко отмежевавшуюся и от националистов и от анархистов.
Еще долгое время в партию вступали лишь немногие; это объяснялось разгулом шовинизма, страхом, внушенным Парижской Коммуной, тем, что Либкнехт и Бебель мужественно выразили протест против войны и присоединения Эльзаса. Но буржуазия как бы поставила себе задачей доказать справедливость нападок коллективистов на капиталистический строй. Бешеный ажиотаж, вызывавший негодование, неслыханно быстрое возникновение крупных состояний, продажность совести, подкуп прессы — все это служило благодарнейшей темой агитаторам, которых рабочие слушали тем охотнее, что'прилив французских миллиардов (контрибуции) взвинтил цены на съестные припасы и этим ухудшил существование рабочих. Стачки, посредством которых рабочие требовали своей доли в военной добыче, поддерживали постоянное волнение. Затем они испытали на себе последствия краха 1873 года. Число голосов, поданных за социалистов, упавшее в 1871 году до 100 000, в 1874 году снова поднялось до 350 000. С этого времени к ним стали присоединяться радикалы, которым надоела нерешительность национал-либералов и прогрессистов. Бисмарк относился к социал-демократам с той упорной ненавистью, которая составляла как бы основную черту его характера; ненависть эта была тем более непримирима, что здесь к безотчетному чувству примешивался и некоторый расчет. Спасение порядка, собственности, религии — какой великолепный предлог к примирению с консерваторами и к прикрытию своего отступления перед Римом! Однако схватка с церковью оставила у Бисмарка болезненное воспоминание и смутное чувство, что нельзя во всех случаях действовать только силой; от разговоров с Лассалем, от личных воспоминаний о царствовании Наполеона III у него сохранилось неясное представление о возможности союза абсолютной монархии с рабочим классом. Все это как нельзя лучше совмещалось с традициями Гогенцоллернов, нередко выказывавших, подобно всем монархам, желание защищать бедных от притеснений богачей, и даже с привычками поместных дворян, чрезвычайно гордившихся опекой, осуществляемой ими над своими вассалами[167]. Наконец, в Бисмарке все еще был жив человек прошлого — крупный земельный собственник, который терпеть не мог бюргеров и промышленников и не прочь был причинить им кое-какие неприятности; впрочем, социалистическая программа содержит не одну статью, которую без особого труда можно истолковать как восстановление прошлого[168]. 11 мая 1878 года психически расстроенный жестяник Гедель стрелял в императора, но промахнулся; несколько недель спустя, 2 июня, некий Нобилинг тяжело ранил Вильгельма I. Некоторое время опасались за его жизнь. Ни Гедель, ни Нобилинг не были социалистами, но реакция, нимало не задумываясь, использовала эти печальные инциденты. Канцлер как раз был недоволен успехами социалистов во время выборов, в частности — избранием Газенклевера в Берлине (1877). Он предложил закон против социалистов, принятый рейхстагом 19 октября 1878 года; закон этот получал продление все на новые и новые сроки и действовал во все время управления Бисмарка (он был отменен канцлером Каприви в 1890 году)[169].
Этот закон означал полную отмену права собраний и союзов, полный произвол министров по отношению ко всем социалистам и ко всем тем, кого угодно было считать таковыми. В Берлине за один месяц сорок человек были подвергнуты заключению; за год закрыто было 240 союзов, запрещено 500 печатных произведений; все вожди партии подверглись преследованию, тюремному заключению, изгнанию; началось господство террора с обычными его спутниками: гнусными доносами, скандальными процессами, клеветническими показаниями, вздорной провокацией, противозаконными приговорами. Преследования усилились после открытия Нидервальдского памятника; во время этого торжества лишь случайность помешала взрыву адской машины, которая должна была уничтожить немецких государей (1884)[170].
Бисмарку понадобилось довольно много времени на выработку второй части его программы защиты общества. Хотя он еще в 1872 году объявил в Итценплитце, что требования рабочих оправданы огромными изменениями, происшедшими в области науки и промышленности, однако с полной определенностью он изложил свои взгляды на этот вопрос, устами императора, лишь в тронной речи 17 ноября 1881 года: «В феврале месяце, — говорилось в ней, — мы выразили вам свое убеждение, что исцеления общественных зол следует добиваться не только путем подавления крайностей социал-демократии, но что следует также стремиться к повышению благосостояния рабочих. Каковы же лучшие средства для этого? Определить их — одна из труднейших задач, но и одна из существенных обязанностей всякой общественности, покоящейся на основах нравственной жизни и христианства. Прочно опираясь на реальные силы национальной ^кизни, Сплачивая их в корпоративные объединения, покровительствуемые и поощряемые государством, мы рассчитываем выполнить задачу, которую государственная власть одна не в силах осуществить. Впрочем, даже и этим путем мы достигнем цели, только затратив значительные средства». Программа весьма замечательная по своей точности; в ней ясно выражены как смелость мысли канцлера, так и ее пределы. Между социалистами, ссылавшимися на права рабочего, и министром, исходившим из принципа обязанностей христианского государства, никоим образом не могло устайовиться прочное согласие. Социальное законодательство новой Германской империи выразилось тремя крупными законами о страховании на случай болезни (закон 15 июня 1883 г.), увечья (закон 6 июля 1884 г.), старости и неспособности к труду (закон 22 июня 1889 г.); естественным их дополнением был бы закон о страховании на случай безработицы, и Бисмарк, не раз торжественно признававший право на труд[171], понимал это; но он отложил этот закон из боязни натолкнуться на непреоборимое противодействие. Социальные законы, первую мысль о которых, быть может, подал крупный заводчик-металлург Штумм, были подготовлены тайными советниками Ломаном, Бедикером, Гампом, президентом имперской канцелярии Гофманом и особенно фон Бёттихером, который увлекся предпринятой работой, даже расширил ее рамки после падения Бисмарка, следил за тем, чтобы правила применялись в точности, и, не страшась жалоб промышленных кругов, сумел целым рядом регламентов на деле обеспечить рабочему государственную защиту в мастерской. Нетрудно вышучивать оригинальность этих законодателей, часто черпавших основные идеи своих проектов в истории старой французской монархии и в частности в регламентах Кольбера[172]; легко также отмечать недостатки этих мероприятий, часто плохо согласованных, неясных, неполных, потребовавших неоднократных переделок. Несмотря на все это, заставить капиталистическое общество пойти на такие жертвы было делом далеко не заурядным; нельзя также отрицать того, что материальные последствия этих мероприятий были благотворны и способствовали смягчению нужды среди рабочих, в то же время отнюдь не вызвав того разорения промышленности, какое пророчили некоторые представители политической экономии. Наконец, не станем забывать и того, что ответственность за многие несовершенства и пробелы, которые не без основания ставят в упрек социальным законам канцлера, падает не на Бисмарка, а на рейхстаг, который из трусости и эгоизма отступал перед слишком радикальными его предложениями — в последовательном ряде сессий.
Упорство, с которым даже наиболее послушное парламентское большинство защищало свои позиции, и та неохота, с которой оно шло на частичные уступки, окончательно убедили социал-демократов, что с их стороны было бы безумием ожидать от капиталистического общества серьезного улучшения участи рабочих. Того, кто так жестоко бичевал их одной рукой и гладил другой, они считали просто ловким тактиком, который с целью упрочить власть консерваторов пытался подкупить рабочих, уделяя им скудную долю из протекционистской добычи. Полагать, что они отказались от сделки потому, что предложенная им плата была слишком ничтожна, значило бы неверно их понять и недооценить их значение. В социал-демократической программе была доля идеализма, к которому Бисмарк относился с таким презрением: они добивались не одного лишь материального освобождения рабочего, а политического и морального раскрепощения народа. На все заигрывания они давали один ответ: поп possumus[173]. Результаты кампании, веденной с таким напряжением с 1878 по 1890 год, были совершенно противоположны тому, чего ожидал Бисмарк. Избавившись от массы посредственных своих последователей, социалисты, подобно первым христианам, сплотились и усвоили более высокое представление о своей роли: мысль о той миссии, какую они выполняли, и выпадавшие на их долю страдания поднимали их над обычным уровнем политических партий. Их собрания были воспрещены; в Бреславле и Гамбурге (1880), в Лейпциге (1881), во Франкфурте (1886), в Штеттине (1887) объявлено было осадное положение; главные вожди их — Либкнехт, Бебель, Фольмар — сидели в тюрьме. Тогда социал-демократы стали устраивать съезды за границей — в Идене (1880), Копенгагене (1883) и Сен-Галлене (1887); их газета Социал-демократ (Der Sozial-Demokrat), выходившая в Мюнхене, несмотря на строгий полицейский надзор, пользовалась влиянием. Они все более и более удалялись от традиций Лассаля. В Эрфуртской программе, в 1891 году заменившей Готскую, уже нет более речи о кооперативных товариществах, основываемых при поддержке государства; нет больше упоминаний о желез-' ном законе заработной платы, в свое время являвшемся ценным средством пропаганды. С этого времени программа Маркса принимается без оговорок, интернационализм берет верх и до известной степени осуществляется во всемирных рабочих конгрессах и в рабочем празднике 1 Мая. Никогда социал-демократия не была исполнена такой пламенной энергии и никогда она не относилась к империи с такой враждой, как в момент ухода Бисмарка.
Эта армия, сплачивающаяся вокруг, непримиримых вождей, росла с угрожающей быстротой. Каждые выборы отмечали собой успех революционной партии: в начале преследования, когда растерянность и испуг еще не были преодолены, партия собирает всего 310 000 голосов (1881)[174]; в 1884 году она привлекает их уже 550 000, в 1887 году — 750 000[175], в 1890 году число их переходит за 1 400 000, а в 1898 году достигает почти 1 800 000. Успехи эти облегчаются, а отчасти и объясняются проникновением социалистической идеи за пределы рабочего класса. Произведения Бебеля, Евгения Рихтера[176] и Шеффле, чья Сущность социализма имела огромный успех, с жадностью читались всеми классами. Так называемые штекер-социалисты, более или менее последовательные ученики Родбертуса и Марло, завладели университетами; вокруг Шмоллера, Брентано и Кнаппа создаются семинарии по разработке социальных вопросов, и монографии, вышедшие из этих семинарий и безусловно занимающие видное место среди наиболее выдающихся произведений новейшей историографии, способствуют распространению интереса и склонности к изучению социальных вопросов в самых различных классах общества. Поток, влекущий молодое поколение к социализму, пастолько мощен, что консерваторы, бессильные бороться с ним, ищут средства использовать его в своих видах: антисемитизм пастора Штёккера является карикатурой на социализм; такие мошенники, как Гаммерштейн, одно время заведывавший Крестовой газетой, пытаются приспособить доктрины социализма к своей программе. Кажется, что Германия, наложившая такой глубокий отпечаток на XIX век, стремится увенчать его окончательным торжеством — в политической и экономической области — того учения об органичности, которое она провозгласила устами Гердера и Гёте в противовес механистической теории энциклопедистов: атомистическому либерализму она противопоставляет социальную солидарность[177].
Парламентская борьба. Это распространение социалистических теорий в известном смысле облегчило парламентские успехи канцлера. Под давлением новых интересов и вследствие выступления на арену общественной жизни таких классов, которые долгое время принимали в ней лишь косвенное и как бы случайное участие, рамки прежних партий расшатались; их программы, слишком узкие, уже не отвечали современным нуждам; их традиции уже не соответствовали реальным условиям жизни. Теснимые неумолимыми противниками, либералы и прогрессисты в борьбе своей с канцлером действовали уже без прежней уверенности, их пыл угас. Оппозиция теряла силы в тот самый момент, когда могучий защитник монархии черпал новую энергию в том милостивом благоволении, какое проявлял к нему его повелитель. «Если мы станем теперь на лучшую дорогу, — сказал император после покушения Нобилинга, — то я не буду жалеть о своей ране». Немного позднее он выразил канцлеру величайшее одобрение за ту отвагу, с которой Бисмарк «воткнул палку в осиное гнездо» революционеров и «схватил быка за рога. За это родина благословит вас!» Бисмарк очень живо чувствовал удовлетворение, которого не знал до этих пор, удовлетворение, доставляемое тем, что он видел вокруг себя только верных сотрудников и преданное содействие. Если ему и случалось еще жаловаться на несправедливость оппозиции, то в его словах уже не было прежней горечи; то было настроение, какое бывает у победителя вечером после выигранной битвы, и вялые попытки противников повторить свои нападения только поддерживали его пыл, не отражаясь серьезно на его бодрой старости.
Выборы 1878 года дали неустойчивое большинство: либералы, умудренные неудачами, главным образом заботились о том, как бы не раздражить канцлера; они вотировали ему его таможенные тарифы, септеннат, установили по его требованию контингент армии на мирное время в 427 000 человек (1880). А канцлер вызывал их недовольство своими заигрываниями с центром; смущал их социалистическими теориями, которые провозглашал с парламентской трибуны; говорил о продлении срока законодательных полномочий, чем было бы ослаблено влияние депутатов, так как их связи с страной сделались бы менее тесными; собирался ввести двухгодичный бюджет.
В 1881 году либералам путем энергичных усилий удалось отвоевать у консерваторов влияние, приобретенное последними в 1878 году. Прогрессисты, которых было прежде 25, вернулись в новую палату в числе 60; вместе с национал-либералами и «союзом свободомыслящих» они располагали более чем 150 голосами. Этим открывалась новая эра конфликта, правда, проявлявшегося в несколько смягченной форме, что объяснялось, разумеется, не умеренностью канцлера, — никогда он не афишировал более вызывающе своего презрения к представительным собраниям, никогда так охотно не выставлял напоказ своей грубости военного человека[178], — а малодушием самого собрания. Эти «мятежники» уже побывали под ярмом, и вспышки мужества у них длились недолго; за собой они чувствовали нацию колеблющуюся, терзаемую противоречивыми стремлениями, нацию, плохо понимавшую своих представителей и покидавшую их в решительные минуты. Миллионы приветствий со всех концов страны, посланные Бисмарку, когда он праздновал в 1885 году семидесятилетие своего рождения, были как бы выражением порицания, которое народ бросал в лицо своим независимым представителям. Германская конституция готова была превратиться в какой-то режим плебисцитов, выражающих чувство преданности канцлеру. Либералы, которым никак не удавалось вернуть себе большинство в палате, вынуждены были искать поддержки у ненадежных союзников, преследовавших лишь свои личные интересы и в решительный момент покидавших либеральную партию; эти компромиссы только дискредитировали либералов в общественном мнении, ставившем им в упрек чисто отрицательный характер их оппозиции. Самые выдающиеся вожди их сходили со сцены: в 1884 году умер Ласкер, в 1883 году сложил свои депутатские полномочия Беннигсен; саркастический талант блестящего лидера свободомыслящих Евгения Рихтера, который, будучи большим знатоком финансовых вопросов, доставлял Бисмарку много неприятных минут, приходился не по душе людям робким, обвинявшим его в том, что он без всякой пользы раздражает правительство. В последней из крупных парламентских битв, которой отмечено правление Бисмарка, в 1887 году, по поводу возобновления военного септенната, поведение оппозиции не принесло ей никакой славы, настолько она оказалась нерешительной, нетвердой в своих убеждениях, смиренной. После того как рейхстаг, в наказание за проявленную им относительную независимость, был распущен, национал-либералы и консерваторы всех оттенков сговорились поддерживать только кандидатов, согласных принять военный закон; это был так называемый черный картель (das schwarze Kartell). С этих пор 220 покорных депутатов следовали указаниям правительства, приняли увеличение военных контингентов, продлили срок действия закона против социалистов, увеличили с трех до пяти лет длительность законодательных полномочий. Это было равносильно полному крушению либеральных идей. Молодое поколение, казалось, не сознавало более ценности тех парламентских учреждений, которыми так увлекались его отцы. Казалось, факты оправдали точность расчетов Бисмарка, в 1866 году согласившегося на всеобщее избирательное право с тайной мыслью, что народные массы окажутся более податливыми, чем прусские цензовые избиратели. Однако под вопросом было: не надоест ли когда-нибудь этим избирателям, до поры до времени столь ко всему безразличным, их добровольное рабство? Под вопросом оставалось также:, не имела ли слишком полная победа канцлера дурных последствий для политической и нравственной жизни страны? Всякое развитие конституционной жизни приостановилось, и существование народа с этого времени зиждилось не на учреждениях, а на людях. Бисмарк — и это главный упрек, который ему можно сделать, — никогда не тревожился за судьбу своего наследия. Исчезнув, он оставил за собой, кроме групп, прямо враждебных его режиму, ожесточенных и дисциплинированных его суровостью, лишь разрозненные осколки партий, без всяких корней в народе; эти партии, прирученные и утратившие сплоченность, не были способны ни поддерживать власть, ни сдерживать ее.*С другой стороны, справедливость требует признать, что он до последнего часа проявлял живое понимание народных желаний. Великое его искусство, в котором расчет играл лишь небольшую роль, заключалось в том, что он умел заставлять своих противников упорствовать в защите лишенных содержания форм и доводить до абсурда свою роль теоретиков. До самого конца он остался тем великим реалистом, каким был в начале своей деятельности, необычайно верно улавливавшим течения, еще не проявившиеся во всей силе; благодаря ему монархия избегла окостенения, осталась в соприкосновении с живыми силами народа и удостоилась руководить народом, потому что сама шла за ним[179]. В этой почти неистощимой способности к превращению и обновлению единственными признаками старости у Бисмарка являлись некоторое уменьшение пыла и внутренней убежденности, меньшая широта размаха и четкость. Все это стало бы гораздо более ясным, если бы мы имели возможность подробнее рассмотреть здесь колониальную политику канцлера и внешнюю историю Германии в течение последних лет его правления.
Колонии. Тройственный союз. Когда в 1871 году некоторые коммерсанты упрашивали Бисмарка потребовать от Франции предоставления Германии французских факторий в Индии и Кохинхине, Бисмарк презрительно отстранил их.