— Нет, я не сплю, моя дорогая. Я думала. Есть кое-что, что я должна тебе рассказать. Ведь ты никогда не спрашивала меня о прежней жизни — почему, Стивен?
— Потому что, — сказала Стивен, — я знала, что однажды ты мне расскажешь.
Тогда Анджела начала с самого начала. Она описывала дом в Виргинии, солидный серый дом в колониальном стиле, с колоннами у входа и с садом, выходившим к глубокой реке с таким красивым названием — Потомак. У стен цвели магнолии, и множество старых деревьев давало саду тень. Летом светлячки зажигали свои фонарики на этих деревьях, дрожащие фонарики, которые быстро передвигались среди веток. И знойная летняя ночь была усыпана светлячками, а жаркий летний воздух был напоен сладостью.
Она описывала свою мать, умершую, когда Анджеле было двенадцать — жалкое, нелепое существо; она происходила от тех женщин, что владели множеством рабов, услужавших им в самых обыденных делах:
— Она вряд ли была способна сама надеть чулки и ботинки, — улыбнулась Анджела, описывая свою мать.
Она говорила о своем отце, его звали Джордж Бенджамин Максвелл — обаятельный человек, но неисправимый мот. Она сказала:
— Он жил в ореоле прошлого, Стивен. Ведь он был Максвелл, из виргинских Максвеллов — и не мог признать, что гражданская война лишила нас всякого права тратить деньги. Бог свидетель, их оставалось мало — война практически сгубила старое южное дворянство! Моя бабушка еще помнила эти дни; она щипала корпию из простыней для наших раненых солдат. Если бы бабушка была жива, моя жизнь могла бы стать другой — но она умерла месяца через два после матери.
Она рассказала, как все это кончилось катастрофой, когда дом был продан со всем имуществом, и они с отцом отправились в Нью-Йорк — она семнадцатилетняя, он сломленный и больной — чтобы восстановить его исчезнувшее состояние. И, поскольку теперь она рисовала картину реальной жизни, не тронутую воображением, ее слова оживали, и голос наполнялся горечью.
— Ад… это был ад! Мы так быстро опустились на дно. Бывали дни, когда мне нечего было есть. Ах, Стивен, эта грязь, эта немыслимая мерзость — жара, холод, голод и грязь! Господи, как я ненавижу этот огромный жуткий город! Это чудовище, он сбивает тебя с ног и поглощает — даже теперь я не вернулась бы в Нью-Йорк без какого-то неразумного ужаса. Стивен, этот проклятый город сломил меня. Отец спокойно отделался от всего этого — однажды он умер. Это было так на него похоже! Он устал терпеть, лег да и умер — а я-то не могла это сделать, я была слишком молода, и умирать я не хотела. У меня не было ни малейшего понятия, что тут можно поделать, но я знала, что меня считали хорошенькой, и что у красивых девушек есть шанс попасть на сцену, так что я начала искать работу. Господи! Это невозможно забыть!
Теперь она описывала длинные угловатые улицы, долгие, долгие мили улиц; долгие мили, наполненные лицами, чужими и неприветливыми, лицами, похожими на маски. Затем — бесцеремонные лица будущих нанимателей, слишком бесцеремонные, когда те вглядывались в ее лицо — лица, внезапно сбросившие маски.