Тогда Стивен, несмотря на то, что у нее на сердце лежал труп, а может быть, именно поэтому, стала защищать ее:
— Ничего она не сделала — это все моя вина, но ты не поймешь… я очень рассердилась, а потом засмеялась, и не могла остановиться… — молчи, молчи, ты и так слишком много рассказываешь: — Нет, не совсем так. Ты ведь знаешь, какой у меня скверный характер, вечно я на взводе из-за пустяков. Ну вот, и я просто ездила по округе, пока не остыла. Извини, Паддл, мне надо было позвонить, ведь ты, конечно, волновалась.
Паддл сжала ее руку:
— Стивен, послушай, твоя мать… она считает, что ты рано утром выехала в Вустер. Я солгала ей… я чуть с ума не сошла, деточка. Если ты сейчас бы не приехала, мне пришлось бы сказать ей, что я не знаю, где ты была. Ты никогда, никогда больше не должна уезжать вот так, не сказав ни слова — но я понимаю тебя, Стивен, правда, понимаю.
Но Стивен покачала головой:
— Нет, моя дорогая, ты не можешь понять, и я тебе не расскажу, Паддл.
— Однажды ты должна мне рассказать, — сказала Паддл, — потому что… потому что я-то все пойму, Стивен.
4
Этой ночью тяжесть на сердце Стивен, холодная, как лед, растаяла; и она разлилась таким потоком боли, что Стивен, не в силах выстоять против него и не утонуть, схватила ручку и бумагу и написала Анджеле Кросби.
Что за письмо! Вся многомесячная сдерживаемая страсть, все ужасные, душераздирающие, разрушительные муки рвались из ее сердца: «Люби меня, только люби меня так, как я люблю тебя. Анджела, ради Бога, попытайся немножко полюбить меня — не отбрасывай меня прочь, ведь тогда со мной все кончено. Ты знаешь, как я люблю тебя, душой и телом; если это неправильно, нелепо, нечестиво — имей сострадание. Я буду смиренной. Ах, милая моя, теперь я буду смиренной; я просто бедное несуразное создание с разбитым сердцем, которое любит тебя и нуждается в тебе больше, чем в собственной жизни, ведь жизнь без тебя хуже смерти, в десять раз хуже смерти. Я — какая-то ужасная ошибка, ошибка Бога… не знаю, есть ли где-нибудь еще такие, как я, и молюсь, чтобы их не было, ради них самих, ведь это сущий ад. Но, милая моя, чем бы я ни была, я просто люблю тебя, люблю. Я думала, что эта любовь умерла, но это не так. Она жива — так ужасно жива, ночью в моей спальне…» — и так страница за страницей.