Но Роджера подстегнула его первая полная победа; он видел, какие глаза были сейчас у Стивен:
— А мама сказала, — добавил он еще громче, — что твоя мама порядочная чудачка, если разрешает тебе так делать; сказала, что это ужасно — позволять девочке так сидеть в седле; сказала, что она очень удивляется на твою маму; сказала, что лучше бы у твоей мамы было побольше ума; сказала, что это неприлично; сказала…
Стивен вскочила на ноги:
— Как ты смеешь! Как ты смеешь… мою маму… — крикнула она. И теперь она была вне себя от гнева, сознавая лишь всепоглощающее желание отлупить Роджера.
Тарелка упала на пол и разбилась, и Вайолет тихо вскрикнула. Роджер, в свою очередь, оттолкнул свой стул; его круглые глаза застыли и были довольно напуганными; он никогда раньше не видел Стивен такой. Она действительно закатывала рукава своей рубашки.
— Грубиян! — закричала она. — Я тебе дам за это! — она сложила два кулака вместе и потрясла ими, приближаясь к Роджеру, пока он бочком отступал от стола.
Она стояла, разъяренная и смешная, в своей рубашке «либерти», из-под которой были видны ее крепкие мальчишеские руки. Ее длинные волосы растрепались, и бантик покосился набекрень, обвисший и нелепый. Проявились все тяжелые черты в ее лице — твердая линия подбородка, угловатый массивный лоб, брови, слишком широкие и длинные, чтобы быть красивыми. И все же в ней было какое-то великолепие — хоть и нескладная, она была прекрасна в эту минуту, гротескна и прекрасна, как нечто примитивное, порожденное бурным веком перемен.
— Будешь ты драться со мною, трус? — спросила она, обойдя вокруг стола и встав лицом к лицу со своим мучителем.
Но Роджер сунул руки в карманы:
— Я с девчонками не дерусь! — с важным видом заметил он и неторопливо вышел из классной комнаты.